Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

Боги не осудят меня, даже засвидетельствовав наше рукопожатие. Нет смысла и пытаться. Мне не хватит сил, чтобы остановить его: ни физических, ни душевных. К тому же за спиной я держал скрещенные пальцы, которые прятал, прислонившись плечом к спинке скамьи, – говорили, так надежнее.

Иначе говоря, я солгал Фабиану.

И солгал бы, будь я хоть в сотню раз сильнее него.

* * *

Долго жить в замке я не мог – поползут слухи. Мое лицо хоть и примелькалось придворным, но вскоре до них дойдут вести из Ателлы, и реагировать на мое присутствие начнут иначе. Следовало покинуть обитель королей. Едва придя в чувства, я принялся рассматривать варианты, но Фабиан, как оказалось, решил все еще задолго до этого.

Так я стал обладателем домика на окраине Тэлфорда с прилегающими к нему виноградниками.

Прежнего владельца не стало прошлым летом, однако никто не хотел занимать его место – денег на столь богатое хозяйство у простого народа не было, а те, кто состоятельнее, не желали тратить силы на поддержание порядка на винодельне. Это наверняка было непросто, но я воодушевился, узнав о том, что смогу производить собственное вино. Дело с ягодами и бутылками я уже имел, изменятся только объемы.

Пожалел об этом решении я уже через пару недель, когда во время уборки у меня заболела спина. Разогнуться не мог! Пожаловался Тобиасу, который по просьбе короля забежал узнать, не нужно ли прислать кого-то на помощь, и бедняге пришлось тащить меня к лекарю.

– Неужели я так быстро старею? – ворчал я, еле переставляя ноги. Каждый шаг отдавался прострелом в пояснице. – Такими темпами еще пара лет, и сгину.

– Да вообще-то у людей постоянно что-то болит, – без эмоций ответил Тоб. – У меня вот ухо не слышит. Вив мучается с коленом. А его величеству как-то сломали нос, и теперь…

– Отвратительно.

– Что, тяжело? – усмехнулся он. – Привыкай.

– Надо было сдаться Кьяре и сдохнуть.

Тобиас остановился и посмотрел грозно. С учетом разницы в росте и полусогнутого положения выглядело, будто я съежился, ожидая не то удара, не то выговора, поэтому я попытался выпрямиться – и тут же задохнулся от боли.

– Перестань обижаться на жизнь, – посоветовал Тобиас строго. – Может, тогда она будет к тебе добрее.

Нельзя сказать, что он был прав. Если подумать, боги уже были ко мне благосклонны. Я жил в уединении, наслаждался роскошными видами, совершенствовал рецептуру вина – то же зельеварение, только гораздо более приятное и требующее больше времени. Изредка приглашал слуг для тяжелой работы; только первое время приказы им раздавал Тобиас, чтобы мне не приходилось показывать свое лицо. Но время шло, сменялись месяцы и годы.

И я менялся вместе с ними.

Лицо чуть ожесточилось и потеряло свежесть, проявилось еще несколько шрамов и неровностей кожи, волосы перестали блестеть. Фигура стала немного шире и крепче – сказалась ежедневная физическая нагрузка, которая помогала сбежать от ненужных мыслей. Я мог страдать об утраченной мощи сколь угодно, но это занятие не помогало вернуть и толику силы, поэтому вскоре мне надоело. Дел и без того было по горло.

Года через полтора я перестал скрываться от слуг, через два – начал без тревоги заявляться в замок в качестве любимого королевского винодела, которого в благодарность приглашали на ужины в обществе правителя. Разумеется, я бывал в замке едва ли не каждую неделю, но теперь отпала нужда надевать капюшон и пробираться через подземелье. Лабиринты благодаря этому я наконец-то изучил, и все же ходить по поверхности острова мне нравилось гораздо больше – я так привык к солнцу, что начинал быстро по нему тосковать. Может, дело в том, что жар магии давно не грел меня изнутри. Приходилось спасаться иначе.

И хотя я любил бывать один, как только вечер, который мы провели в малой столовой, заканчивался, я начинал ждать следующего.

Тобиас вновь завоевал доверие старого друга и наконец-то занял пустующую должность десницы. Фабиан мог не беспокоиться о том, что главный приближенный затеет заговор и свергнет его, ведь у Тобиаса была совсем иная цель. И приблизиться по большей части он хотел совсем не к правителю Солианских островов.

Вив сияла с каждым днем лишь больше, даже если после бурной ночи забывала нанести на лицо узоры. Она становилась старше, из юной девы, познавшей много невзгод и еще больше бед принесшей другим, превращалась в женщину, которую окружили любовью и вниманием. И пусть на людях она чаще отбивалась от заботливого Тобиаса, скрыть ее чувства оказалось невозможно. Заботу Фабиана она теперь принимала – позволяла и ругать себя, и хвалить, и беспокоиться о ней, – а мою обычно выпрашивала, зная, как я не люблю ее проявлять.

Вивиан Моро больше не заключала контракты со всеми, кто мог ей заплатить, – она стала верной подданной солианского короля. Но это не значит, что бросила свое ремесло.

А еще она начала разбираться в винах. И это, не буду скрывать, моя личная заслуга.

– Эй, глядите! – Запыхавшийся Тобиас примчался, когда мы все уже устроились за столом и принялись обсуждать нелепость, случившуюся с Фабианом во время совета. – Урвал у мальчишки в городе.

Он бросил на стол россыпь одинаковых листов, похожих на те, которые обычно используют для пересказа последних новостей. Только так они доходят до простых горожан, не имеющих ни порталов, ни собственных Птичек, – и, как правило, в виде, совершенно не отражающем реальность.

Я поморщился, стирая с листовки соус, в который она упала.

– Тебе понравится, – заверил Фабиан, с улыбкой разглядывающий рисунки и надписи. – Такого ты о себе еще не слышал.

О том, что весть принесут обо мне, я не мог и помыслить. Как-то очень тихо прошло мое исчезновение: никто не бросился искать меня и мстить, никто не объявлял награды за поимку, лишь я сам осторожничал, пытаясь не попадаться на глаза. Взглянув на Фабиана, в нетерпении затрясшего листовкой, я допустил короткую мысль, что это он не позволял мне знать о свежих слухах. Что ж, подобное было в его власти.

Я внимательно рассмотрел намокший лист. Талантливо нарисованная виверна парила над горными вершинами, гордо задрав морду, а на ее спине красовался молодой и… почти голый мужчина с длинными волосами. Над нахмуренным лицом огромными буквами написали: «Великий и Ужасный однажды вернется». Я еще раз присмотрелся к чертам, и хотя рисунок выполнили тушью и пером, мог поклясться, что в волосах не