Аббарр. Песок и пламя - Хельга Воджик

Хар фыркнул, обдав Карша горячим дыханием, словно ставя точку в разговоре. Ыргых развернул гвара и скрылся за барханом. Карш остался один.

По возвращении всё было будто как раньше, только Ыргых не заговорил с ним. И Карш в ответ хранил молчание. Зато Мараг и его новые друзья трещали без умолку. Однорогий бист даже успел выболтать про ушастую элвинг и её кайрина, с которой он чуть было не отправился в караван. Каршу оставалось лишь бессильно закатывать глаза и уповать, что глупость проходит со временем, и на смену ей приходит пусть не мудрость, но хотя бы несложная наука держать язык за зубами.

День истончился, и Орт отправился ко сну. Ночь принесла прохладу. Драконий Хвост замер и раскинул чешуйки костров.

Их небольшой лагерь расположился на краю каравана, с одной стороны – гирлянда огней бивака, утекающая за бархан, а с другой – тёмные пески Мэй. Оазис Варме скрылся закат назад. Последняя стоянка с Драконьим Хвостом, с рассветом, Карш и Мараг отправятся к Аббарру, а Ыргых повернёт к Имолу. Последний шанс на примирение.

Гвары фыркали поодаль, валангу лежали за спинами своих хозяев. Плаш и Калач передавали миски с ароматной мясной похлёбкой. Ыргых и его телохранители молчали, Мараг насвистывал под нос. Карш тонким прутиком чертил на песке линии, складывая в узоры и символы, которые он видел в заметках Отца.

Карш ловил на себе взгляд проницательных глаз и чувствовал запах мяты и чавуки. Да и сам он время от времени косился на старика. Два упёртых гвара, а между ними обещание «Я подарю тебе историю для твоей книги» – повисший долг Ыргыха, что всю жизнь не был никому должен!

Плаш кинул в костёр обглоданную кость из похлёбки, и огонь жадно вцепился в угощение, шкварча и потрескивая. Тут же Калач дружески толкнул друга в плечо:

– Не на огне ты поедешь, так и корми своего кота, а не огонь!

– Огонь – искра Мэй, – ответил Плаш. – И пусть она возьмёт кости птицы, чем мои или твои.

В стороне послышалось шуршание. Разговоры стихли, и все глаза обратились на шум.

– Мил странники, – из ночи вынырнул сгорбленный силуэт о трёх ногах. – Вы моего внучка не видели?

Карш напрягся и сдержал потянувшуюся было к кинжалу руку. Скрипучий голос старика напомнил ему о падальщиках ваиши, и невольно караванщик взглянул на Марага. Молодой бист улыбался на очередную шутку Плаша.

Трёхногий сделал шаг к костру. Треснув, огонь взметнулся, выдохнув в небо сноп искр. Цепкий взгляд караванщика скользнул по чужаку, и Карш поёжился. Старик был сух, как издохший гвар, пролежавший под Ортом две луны. Лохмотья свисают обрывками жухлой травы, глаза бесцветные, кости обтянуты тонким пергаментом кожи, узловатые чёрные пальцы сжимают палку. Старик не опирался на неё, а висел, и Карш опасался, что хватит лёгкого ветерка, чтобы оторвать это тщедушное тело от песка и вечно гонять по барханам, как перекати-поле.

– Смилостивится Мэй к путнику, – ответил Плаш. – Внука твоего не видели, да и сам ты забрёл далеко от прочих костров.

– Присядь к костру, дедуля, – подхватил Калач, – обогрейся. Песок ночной не для старых костей.

Старик неуклюже сделал несколько шагов.

– Милость и благо, – улыбнулся он беззубым ртом, и Карш подумал, что сейчас лицо старика разлетится лоскутами. – Но я чую среди вас упорхнувшее время.

– О да! – засмеялся Калач. – С нами время порхает и бежит, как орхи в белых песках.

Карш посмотрел на Марага. Однорогий бист замер, будто нырнул внутрь себя. Глаза на мгновение стали пустые. Но вот треснул костёр, и Мараг вздрогнул, переспросил у Калача шутку и по-детски засмеялся.

Старик сделал шаг и подставил костлявые руки к огню. Карш не мог оторвать взгляда от этого лица: истлевшее, но живое, оно притягивало и отталкивало одновременно. как всякое уродство. Время высушило и покрыло пятнами кожу, лишило волос и истончило на черепе, натянув до предела – улыбнётся, и от уголков рта сразу побегут разломы трещин, лицо бумажной маской расползётся на части и опадёт.

Но сильнее всего Карша поразили уши старика. То, что от них осталось.

– Никак, мои обрубки тебя привлекли, мил странник, – протявкал старик, опираясь на кривой, как и он сам, посох.

Ещё бы не поразили! Как и тогда, в Ахран, перед ним возникло живое свидетельство варварской традиции калечить щенков аллати. Традиции, что считалась сгинувшей вместе с Древними, их легендами о крови, питающей пламя и песок жертвами Мэй… Карш наивно полагал, что кровь и слёзы гонимых так глубоко впитались в песок, что не осталось даже тех, кто помнил, не говоря о том, чтобы пережил подобное. И вот опять.

– Прошу, присаживайтесь к костру. Ночи в Мэй холодные, – совладав с бурлящими внутри злостью, стыдом и жалостью, сказал Карш и уступил место.

Старик благодарно кивнул (Каршу показалось, что вот сейчас точно его голова отвалится) и уселся. Огонь отразился в его белёсых глазах, сделав их янтарными. По хребту Карша заструились муравьи с холодными пятками: напротив него беззубо улыбался череп с горящими глазницами.

Плаш протянул старику миску с густой похлёбкой:

– Милость и благо.

Напряжение разлилось над путниками. Валангу Калача уткнулся мордой в спину хозяина и заскулил.

– Никак, твой котёнок дурной сон увидел, – Плаш подмигнул, но шутка утонула в песке.

– А мне в последнее время снится, будто я умер, – прошептал Мараг.

Однорогий бист потупился в опустевшую чашку, чтобы не встречаться с глазами тхару, которые как один смотрели на него.

– Кругом белый песок и гул, – голос Марага был усталым и лишённым красок. – Было холодно и страшно. – Гварник поднял блестящие от слёз глаза и посмотрел на Карша. – И я слышу ваш голос, Вэл Карш. Вы называете меня «напарником», а потом лишь… пустота.

Прутик в руке Карша хрустнул и переломился. Ыргых хмыкнул.

– Ну и сны у тебя, – хлопнул по плечу Марага Калач. – Доберёшься до Белого Цветка, иди прямиком к «Красной Лилии». Поверь, после ты будешь долго ещё видеть сны наяву, и грёзы эти будут слаще азурского мёда!

– А лучше в «Гордую Лань», – хлопнул по другому плечу Марага Плаш. – Отличнейшее место!

– Вам добавить, дедуля? – Калач посмотрел на старца, и действительно, ложка стукнула, коснувшись пустого дна.

– У меня нет монет, чтобы отплатить вам. – Старик закашлялся, но поднял узловатый палец, чтобы остановить желающего возразить биста. – Но долг – это цепь, что держит душу, и я не хочу добавлять к ней звеньев.

Старик помешал ложкой в миске, вглядываясь в неё так, словно перед ним был колодец Ррабба, через который видна утроба Бездны.

– Я знаю, чем ещё платят у костра. У меня есть история. Может быть, я последний, кто помнит её. История, за которую я лишился своих ушей, – его взгляд остановился на Карше, – и которая ждала много