Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Как? — Мозер развёл руками. — Телефона нет, кабель мы сюда не протягивали. Ракету пускать — так это уж верно самим себя обозначить.

— Чёрт возьми, — процедил Рейнгардт сквозь зубы. — Мы не должны отсюда бежать, как крысы. Это было наше убежище. О нём не должен был знать ни один русский. Но…

Он оборвал сам себя, помолчал и заговорил собранно:

— Ладно. Спокойно, господа. Сделаем так. Фогель, встать!

Рудольф поднялся с трудом: связанные за спиной руки мешали держать равновесие, вставать пришлось боком и с раскачкой.

— Вы пойдёте первым, — тихо проговорил оберст-лейтенант, кивнув на выход.

— Я не пойду. — Рудольф замотал головой. — Там снайпер…

— Вам нечего беспокоиться, Фогель, — процедил, однако, тот. — Русские не стреляют в военнопленных. А руки мы вам не развяжем.

Он подошёл вплотную, снял с Рудольфа каску, стянул пилотку из-под неё, расстегнул на нём поясной ремень и отшвырнул его прочь.

— Вот так. Без головного убора, без ремня, со связанными руками. Так вас и примут за пленного.

Рудольф стоял, покачиваясь, и смотрел на него исподлобья. Он не понимал, для чего всё это. Если русские не стреляют в пленных, то что это даёт остальным? А если стреляют, то зачем его пускать первым?

Объяснять замысел ему никто не стал. Рейнгардт отвернулся, коротко махнул рукой и собрал возле себя Мозера с Ростовцевым, в дальнем от Рудольфа углу, у самой лампы. Говорили они шепотом, склонив головы над ящиком, и Рейнгардт, видно, решил, что связанный оттуда их не услышит.

Только он ошибся. Подвал был тесный и бетонный, и в его тишине слова доходили до дальней стены. Слух у Рудольфа с детства был неплох, а в Сталинграде стал еще острее, он привык много слушать.

— До утра здесь оставаться нельзя, — говорил Рейнгардт. — К рассвету русский придумает что-нибудь или сообщит своим, вызовет подкрепление. Одной гранаты в этот проём хватит на нас всех. Выходим немедленно. Но мы не побежим. Слушайте внимательно, господа, тут главное сработать быстро.

Он выдержал паузу.

— Как только Фогель выйдет, я бросаю следом дымовые гранаты: одну к входу и одну дальше, в сторону. Над выходом и вокруг встанет завеса. Единственная фигура, которая будет маячить в этом дыму, это длинный Фогель. Вы двое выскакиваете сразу за дымом, падаете по обе стороны от входа и смотрите. Когда снайпер выстрелит по фигуре, в темноте будет вспышка.

— Но вы же сами сказали, — Мозер запнулся, — что русские не стреляют в пленных…

— Это так, но даже Призрак теперь не увидит, что перед ним пленный. В дыму, ночью он разглядит одно: из норы вышел человек и куда-то двинулся. Для него это будет означать всего лишь очередную легкую цель.

Мозер тихо выдохнул — ему вдруг стало жаль одноклассника. Но вслух Хайнц всё-таки ничего не сказал.

— Дым закроет вспышку и нам, — негромко сказал Ростовцев.

— По краям завеса тоньше. Ляжете на флангах и будете смотреть не в пелену, а сквозь нее, на тёмное. Вспышку засечете, я уверен. — Рейнгардт помолчал. — Лучше плана у нас нет. Увидели выстрел — сразу ответный огонь, оба, потом, не меняя позиции, контрольный выстрел. Вы должны его зажать, даже если с первого раза не попадете. Мы не будем убегать от Призрака, господа. Мы устроим ему контрснайперский удар. Двойной и смертельный… это будет его последняя дуэль.

Мозер подался вперёд. После долгого ожидания сама мысль о том, что русский обязан будет выстрелить первым, заметно его оживила. И вот теперь даже на Фогеля стало вдруг плевать, он уже представлял кричащие заголовки газет: «Снайпер ефрейтор Хайнц Мозер одолел в поединке Призрака Сталинграда».

Ростовцев молчал. Он был постарше Мозера, повоевал подольше и вслух больше ничего не сказал, а про себя размышлял, представляя себе эту засаду будто бы со стороны, и не всё так выходило гладко, как в словах командира. Ведь снайпер мог попросту не выстрелить. А если и выстрелит, попробуй угадай, с какой он стороны и куда смотреть, чтобы засечь вспышку. Но командиру всё это было известно не хуже, чем ему, однако он, по всему видно, уверен в своем плане. И глядя на эти ровные плечи и холодный блеск глаз, Дмитрий немного успокоился. Их командир никогда не ошибался. Потому и дожил до такого возраста, до которого обычно действующие снайперы не дотягивают.

Всё сказанное слышал и Рудольф.

Он понял свою незавидную роль — снова живая мишень. И лихорадочно размышлял, как ему испортить этот план. Как дать понять Призраку: не стреляй, это я иду в дыму. Как? В голову пока ничего не приходило. Однако Рудольф был уверен, что придумает… пусть в последний момент, но придумает. Так у него часто случалось в последнее время.

Отказаться выходить? Он прикинул и это. Рейнгардт либо погонит его силой, либо решит вопрос здесь же. Пристрелит у стены, и свидетелей не найдётся: курсанты против своего наставника показаний не дадут. А если бы вдруг и дали, то, скорее всего, до того суда никто из них не доживёт: каких бы планов главный всей группы стрелков теперь ни строил, Призрак вряд ли выпустит их отсюда живыми.

Выхода не было. Почти безнадежно.

Он сглотнул вставший в горле комок и стиснул челюсти. Как же не хочется умирать. И как же хочется, чтобы все убийцы, кто сейчас находится в этом подвале, сдохли. Все до одного.

— Приготовиться! — скомандовал Рейнгардт.

Мозер всё-таки подошёл к однокласснику. Тот стоял у стены со связанными руками и с глупой улыбкой.

— Не бойся, Рудольф. Ты улыбаешься… ты делаешь вид, что тебе не страшно… не волнуйся. Русские действительно не стреляют ни в санитаров, ни в пленных. В отличие от нас.

Сказал он это с неким превосходством, без всякого сожаления. Мол, те упускают стратегические возможности, а мы-то уж верно никогда.

— Откуда тебе знать? — криво усмехнулся Рудольф.

— Видел. — Мозер пожал плечами.

— Что видел?

— У них и санитары бесстрашные, лезут под выстрелы, и мы их снимаем. Я сам одну такую у «Дома на костях» достал. Санитарку. Девушку, представляешь? У них санитары — женщины… Наверное, уже перевелись все мужчины, ведь фронт широк. Но рука у меня не дрогнула. Русских нужно убить всех… женщин, детей… Иначе однажды они завоюют весь мир. Теперь я в