Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Что здесь произошло?

Подвал наполнялся солдатами. Большинство осталось наверху: по топоту и голосам над головой получалось, что пришёл не патруль, а никак не меньше взвода, как Ростовцев и думал, мечтал в горячке вылазки всего несколько минут назад.

Он к этому времени уже перевязал Мозера и подвесил ему руку на груди. Поэтому теперь только поднялся навстречу лейтенанту и устало козырнул.

— Снайпер противника, господин лейтенант. У нас потери.

— Вы его ликвидировали?

— Нет…

— И где же он?

Ростовцев махнул рукой в сторону выхода:

— Там. Шагов сто, может, больше. Впрочем, сейчас, возможно, стрелок уже ушёл.

— И вы… — лейтенант скривился, разглядывая его, — вы так спокойно об этом говорите. Вы ведь и сами снайпер?

— Да.

— И вы сидите здесь и ничего не предпринимаете⁈ В нашем тылу работает русский снайпер, а вы отсиживаетесь в норе, как крыса, вместо того чтобы его ликвидировать.

— Я же доложил, у нас тяжелые потери. — Ростовцев проговорил это ровно и без всякого выражения. Он кивнул на тело у ступеней. — Наш командир убит. — Кивнул на второе тело, у стены. — Обер-ефрейтор тоже убит. — Потом на серого, обмякшего Мозера. — Ефрейтор Мозер серьезно покалечен. Он никогда больше не сможет держать винтовку. Да что винтовку: руку поднять не сможет. Пуля разнесла плечевой сустав в клочья, и руку ему, скорее всего, отнимут. Ему нужен хирург, и быстро.

— Но у вас-то руки целые. — Лейтенант сузил глаза. — Показывайте дорогу. Живо!

— Вы, как я вижу, хотите поймать Призрака. — Ростовцев криво усмехнулся. — Это невозможно.

— Здесь я решаю, что возможно, а что нет. Или вы… — Лейтенант выдернул из кобуры парабеллум и направил его Ростовцеву в грудь. — Или вы отказываетесь выполнить мой приказ? Я расстреляю вас на месте. За трусость.

— Я не трус и никогда им не был, — Ростовцев при этом смотрел поверх ствола ему в глаза. — Я русский, господин лейтенант. И никто…

— Ах вот оно что. — Лейтенант качнул пистолетом. — Так вы ещё и русский. Живо наверх! И возьмите свою винтовку: мы возьмем этого снайпера.

Ростовцев подчинился: поднял винтовку, закинул её за плечо. Ещё вчера он выполнил бы такой приказ молча. Сегодня внутри у него что-то скрипнуло, и уже на ступенях он обернулся.

— Вы сами не знаете, во что ввязываетесь, господин лейтенант, — тихо проговорил он. — Я не трус. Но предупредить вас обязан: если вы пойдёте за ним, то очень скоро живые будут завидовать мертвым.

— Замолчите! — отрезал лейтенант. — Я подам на вас рапорт. За подрыв дисциплины, и тогда вами займётся военно-полевой суд.

— Подавайте, пусть займётся. После этой ночи мне уже всё равно.

— Вот как? А может, вы всегда были на стороне русских?

Ростовцев посмотрел на него исподлобья.

— Нет. Я пришёл сюда потому, что верил: великая Германия поможет избавить Россию от большевиков. А теперь впервые начинаю думать, что ошибался. Красная зараза была не единственным злом, от которого стоило беречь мою Родину.

Благо самых последних слов лейтенант уже не расслышал: он отвернулся и отдавал команды. И это, можно сказать, было для Ростовцева удачей.

Они выбрались из подвала, и лейтенант разбил людей надвое: одна группа пошла вдоль цеховой стены, вторая через развалины, правее, забирая в клещи район, который указал Ростовцев. Солдаты короткими перебежками двигались от укрытия к укрытию, и обе цепи медленно продвигались между зданиями и завалами.

А Призрак молчал. Не стрелял.

И Ростовцев понимал, почему он притих. Первый же выстрел выдаст позицию, а против двух групп один стрелок не выдержит: двоих или троих, максимум четверых он сможет убить, но остальные обойдут его и возьмут в кольцо. Нет, этот стрелять не станет. Скорее всего, снайпер уже уходил, пока он, Дмитрий, которого все звали Казаком, возился с Мозером, и делал это так же тихо, как пришёл.

Ночь отступала, и рассвет заливал красным разбитые корпуса. Небо светлело, вдалеке над Волгой поднимался дым. Начинался новый день. Только для кого-то этот новый день обещал стать последним.

Ростовцев судорожно стискивал винтовку и брёл вместе с солдатами в удручающе медленной и совершенно безнадёжной погоне за Призраком Сталинграда.

* * *

Подвал, где засела снайперская группа, я держал на прицеле.

За ночь немцам от меня досталось крепко: группу их я изрядно проредил. Попал в двоих, это я видел точно. А вот скольких из них убил, знать не мог: ночь хоть и светлая, но все же это ночь, да и проверять результаты никто бы мне не дал.

После моих выстрелов из той норы больше никто не высовывался. Они хотели меня обхитрить. Вылезли из норы и рассредоточились по флангам. Но как-то не слишком укрывшись, будто приглашали меня к выстрелу, вынуждали начать дуэль. Я не повелся на эти уловки, вместо этого глянул на выход из подвала. Черный и небольшой, словно действительно звериная нора, однако там я увидел слабое шевеление. Вот оно что! На живца меня взять хотели. На своих же солдат выманить. Нехорошо так делать со своими. И, едва додумав это, я выстрелил в черноту норы. Скорее всего, тот кто это измыслил, сейчас там, изготовился и ждёт. Я точно попал, потому что в лазе дернулось.

Потом пошло шевеление рядом. Я прижался к прицелу, только разглядеть ничего не сумел. Дым от горевших севернее корпусов всю ночь стелился по развалинам полосами, и очередная такая полоса как раз накрыла подвал. Видимость упала до нескольких десятков шагов. Что-то там, у входа, шевелилось, а что и кто, было уже не разобрать.

Потом дымную полосу протянуло дальше, но за это время у входа стало совсем пусто. Или попрятались, или уползли обратно в свою нору. Я решил подождать.

Только ждать следовало настороже. Взрыв гранаты мог поднять ближайший пост, как и моя перестрелка с норой. Я глядел в оба и держал в поле зрения не одну только нору, а и подходы сбоку.

И тут сбоку, в развалинах, мелькнуло.

Появился один солдат. Второй. Третий. Я повёл стволом за ними: «Светка» самозарядная, дёргать затвор после каждого выстрела не надо. Сумею уложить гостей. Первых троих я мог бы попробовать снять быстро, пока они не разобрались, откуда бьют.

И уже принял для того изготовку. Только за третьим вышел четвёртый… пятый… Черт! Шестой?.. После десятого я перестал считать. Их