Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

свою работу в мэрии, так что можете быть спокойны за своё место. А вот за свою совесть едва ли. Но вы так просите об этом… Что я требую хоть чего-то взамен. Например, скажите, чем этот завод важен для вас. И не говорите про деньги, должна же быть ещё какая-то причина.

Старовойтов долго молчал. Я даже подумал, что связь оборвалась.

— Я не хочу быть тем мэром, который разрушит город. Я хочу сохранить инфраструктуру. Завод, рабочие места. Чтобы город не умер.

— Красиво, — сказал я. — Только вот это неправда.

— В смысле?

— Это удобное оправдание для вас. Но вы защищаете не людей, а вывеску на заводе. У вас есть цифра рабочих мест, сколько там, триста. А шестеро, которых ночью вынесли из цеха, это фамилии. И почему-то, когда речь про них, вы про город не вспоминаете. Для вас люди не важны, и никогда не были важны.

Снова повисла тишина.

— Вам легко говорить, — сказал он глухо. — Вы полечили и ушли. А мне здесь бюджет верстать.

— Мне не легко, — сказал я. — Я могу лишиться работы, лишиться всего. И всё равно буду стоять на своём. Потому что я не завод закрыть пытаюсь. А программу, пилотный проект по «Энергии смены». Это разные вещи, Владимир Сергеевич. А вы чего боитесь? Можете не отвечать. Я вас услышал, спасибо, что предупредили про риски собрания в понедельник. Всего доброго.

И я повесил трубку. Старовойтов мне не перезвонил.

Утром следующего дня проснулся в семь утра. Не от будильника, его на воскресенье я милосердно не заводил. Проснулся я оттого, что на груди у меня сидело нечто тяжёлое и смотрело в упор.

Федя. Который за это время отъелся до размеров взрослого Фёдора.

— Доброе утро, — сказал я ему.

— Мурр, — отозвался кот.

— Меня, между прочим, завтра могут лишить лицензии.

— Мяу, — что означало, что его миска пуста, и это важнее любых лицензий.

— Кормить будешь? — спросила Лиля, не открывая глаз.

Я аккуратно снял кота с груди и переложил на Лилю. Кот немедленно оценил новую позицию как стратегически более выгодную и лёг ей на голову.

— Саш, — сказала Лиля из-под кота. — А если правда лишат?

— Тогда буду дома чаще, — усмехнулся я. — Коты одобряют. Да и борщ тебе варить буду.

— Я серьёзно, — она выбралась из-под Феди. — Ты же не сможешь без работы врачом!

— Значит, буду искать другие пути, — сказал я. — Всё равно сделать больше ничего нельзя. А сегодня у нас просмотр дома. Так что вставай.

Перед боем надо заниматься чем угодно, только не еще одним боем. Это я усвоил уже давно.

Лиля ворчливо поднялась и принялась за сборы. В одиннадцать мы уже стояли у понравившегося нам дома.

Николай Степанович встретил нас у калитки в тапках, в тренировочных штанах и с полотенцем на плече. Я невольно вспомнил, как Чердак выдернул его прямо из-за плиты, и привёз разговаривать о доме.

— О, доктор! — обрадовался он. — А я вас с девяти жду.

— Мы на одиннадцать договаривались, — удивился я.

— Ну а я с девяти жду, — резонно заметил он. — Проходите, проходите. Это супруга?

— Лиля, — представилась Лиля. — Пока что нет.

— Дело поправимое, — деловито сказал Николай Степанович.

И начался осмотр. Который проходил по весьма своеобразной схеме.

— Вот сени, — сказал он, когда мы вошли в прихожую. — Сени добрые. Тут раньше валенки сушил постоянно.

— А сейчас? — спросила Лиля.

— И сейчас сушу, — вздохнул он. — Но сейчас никто валенок не носит. Вы носите?

— Нет.

— Вот и я о чём, — покачал он головой.

В прихожей был отличный ремонт. Шкаф-купе. Стойка для обуви. Не могу представить здесь валенки. Да и сенями это было сложно назвать.

— Кухня, — объявил Николай Степанович, распахивая дверь.

Кухня была отличная. Гарнитур, вытяжка, плита на четыре конфорки, столешница под камень.

— Плита газовая, — сказал хозяин. — Духовка электрическая. Вытяжка работает, но я ей не пользуюсь.

— Почему?

— Гудит, — пояснил он.

— Так она и должна гудеть.

— Вот поэтому и не пользуюсь, — объяснил он. — Дочь на новый год дарила.

Лиля открыла один шкафчик, потом второй. Провела рукой по столешнице. Всё было сделано на совесть. Похоже, дочка у Николая Степановича зарабатывала хорошо и задаривала отца подарками. А теперь вот он решил и совсем к ней переехать.

Потом мы пошли дальше.

— Санузел, — важным голосом объявил Николай Степанович.

Санузел был совмещённый, но огромный. Плитка, душевая кабина, полотенцесушитель.

— Кабина с гидромассажем, — гордо сказал хозяин.

— Работает?

— Работает.

— Вы им пользуетесь?

Он помолчал.

— Один раз пользовался, — Николай Степанович потёр шею. — Ощущения, доктор, я вам скажу, как будто тебя допрашивают. Стоишь, а в тебя со всех сторон бьёт. И музыка ещё играет.

— Там ещё и музыка?

— Да, только я так и не понял, как её настраивать, — вздохнул он. — Это мне дочка устанавливала, подарок на юбилей. И играет там всегда песня «Угнала тебя, угнала. Ну и что же здесь криминального?» А я никого не угонял.

Ёлки-иголки.

— Хорошая песня, — невозмутимо сказал я.

— Хорошая, — согласился он. — Но не когда ты голый и в тебя бьёт водой в самые заветные места.

И не поспоришь. Мы прошли в спальню. Кровать двуспальная, шкаф, две тумбочки. Из спальни прошли в другую комнату, где стояла одинокая беговая дорожка.

— Мой тренажёрный зал, — гордо объявил Николай Степанович.

Даже спрашивать ничего не стал. После просмотра дома и моих уточняющих вопросов мы вышли во двор.

— А вот тут у меня баня, — торжественно объявил он, останавливаясь посреди участка.

Я огляделся. Бани не было. Была ровная площадка, аккуратно выложенная плиткой, и на ней четыре бетонных блока.

— Николай Степанович, тут нет бани.

— Бани нет, — легко согласился он. — Место есть. Фундамент вон, залит. Коммуникации подведены, труба вон торчит, видите?

— Вижу.

— Ну вот. Баню любой дурак поставит. А место найти — это, доктор, талант нужен. Я это место три года выбирал. А вот поставить не успел, это уже сами.

— Три года выбирали, — уточнил