Всё серебро столицы - Лина Николаева

– Жаль, что так сложилось, но ты все сделал правильно. Отец злится не на тебя, а на себя, что не разглядел. Поправляйся. Я хочу, чтобы ты присутствовал на моей свадьбе, а она состоится скоро.

– Ты…

Не дослушав, Лиретт махнула рукой и вышла из палаты.

Следующий день в госпитале прошел без посещений, а затем врач выписал Фальго. Он велел придерживаться постельного режима и беречь руку, но впереди ждало слишком много разговоров и объяснений, и Фальго отправился по занесенным снегом улицам Рингейта.

* * *

Фальго позвонил в дверь дома, где жил единственный человек, с которым ему не хотелось бы говорить. Он боялся того, что мог услышать, и того, что предстояло сказать. Да и вообще, разве идея встретиться с Отто, отца которого он обвинил, не была, по меньшей мере, глупой? Была, наверное, но Фальго все-таки сделал выбор и в нужный час явился в особняк ван Келлеров.

Дверь открылась. Лакей сообщил: «Вас ожидают» – и повел в гостиную. Отто был уже там: сидел у окна в своем деревянном кресле, с прикрытыми пледом ногами и чинно сложенными на коленях руками. Солнечный свет так падал на его лицо, что оно казалось чистым и одухотворенным, как у лишенного мирских забот монаха, однако серо-голубые глаза выдавали уставшего от жизни человека.

– Здравствуй, Фальго. – Он повернул голову к вошедшему, но плечи остались развернуты к окну. – Пожалуйста, присаживайся на диван, но сначала поверни меня. Я отпустил Карла. Нам лучше побеседовать наедине.

– Здравствуй. – Фальго взялся за ручки у изголовья кресла. Понадобилось усилие, чтобы повернуть его одной рукой. – Как ты? – Он опустился на диван. Теперь Отто сидел напротив и смотрел точно на гостя. От этого прямого, изучающего взгляда становилось неуютно.

– Хм, даже не знаю, что и ответить. Как человек, который освободился? Или как человек, узнавший, что его отец виновен в чужих смертях?

– Освободился?

Губы Отто исказились в странной ухмылке, которую можно было принять и за гримасу, и за насмешливую улыбку.

– У меня остались глаза, чтобы видеть, и рот, чтобы говорить. Но за последние годы я ни с кем не говорил и никого не видел. Как ты думаешь, это был мой выбор? Поэтому теперь я могу заявлять об освобождении, но все же это слово мне не нравится, я больше не буду его произносить. Да и ты пришел не за семейными сплетнями, верно? – Фальго не успел ответить, как Отто вдруг спохватился. – Наверное, я должен был предложить тебе чай или кофе? Прости, я ем по расписанию и потому забыл, как это бывает у нормальных людей.

Как будто бы Отто говорил в характерной для себя манере, но что-то – то ли тон, то ли взгляд – выдавало его смятение. Пожалуй, это даже было недостаточно емкое слово, но нужного Фальго никак не мог подобрать.

– Мне ничего не нужно, спасибо. Я пришел узнать, как ты себя чувствуешь, что собираешься делать и могу ли я чем-нибудь помочь тебе. – Помедлив, Фальго признался: – Мне кажется, это прозвучало ужасно глупо, но я не знаю, как говорить с тобой. Хотя ты всегда умел завести меня в тупик. – Он позволил себе небольшую улыбку, и Отто тоже улыбнулся, неожиданно легко и искренне.

– Я и себя завел в тупик и не знаю, как выбраться. Все будет зависеть от того, какой приговор вынесут отцу. Если его состояние перейдет в пользу государства, я отправлюсь в дом призрения. Если же оно достанется мне… Хочется сказать, что с деньгами даже немощный способен на многое, но я сомневаюсь. Я разучился жить, я не знаю, что от меня требуется. Возможно, я не так уж хочу выбраться из этой трясины. Но я должен, конечно. Надо исправить, что еще можно исправить.

– Скажи, ты знал?

Отто молчал так долго, что стоило заподозрить, не автоматон ли он часом, который неожиданно выключился. Наконец он неопределенно мотнул головой и признался:

– У меня были догадки. Отец приносил слишком много реликвий здоровья.

Слово «догадки» царапнуло. Вряд ли Отто мог что-то сделать, но сколько человек удалось бы спасти, скажи кто хоть слово. Допросы вскрыли много всего. Забота о быте была лишь попыткой увеличить время службы «деталей». Их не только использовали в качестве ресурса, над ними также ставили эксперименты, пытаясь создать реликвию, способную вернуть сыну Ларге здоровье. Фальго сам стал частью одного из них, хоть и достаточно безобидного – ему всего-то пришлось заплатить болью. Это цена точно была меньше, чем у Одо.

– Они помогли? Хоть немного?

– Мне больше не больно. Как ты думаешь, это выгодный курс обмена или все-таки завышенный?

– Это грабительский курс, но я понимаю, почему твой отец так поступил, и потому мне вдвойне жаль. Извини, но я не мог промолчать. Я все видел своими глазами, я был там.

Отто неожиданно рассмеялся:

– Ты оправдываешься передо мной за то, что разоблачил человека, виновного в смерти нескольких десятков людей? Может быть, даже сотен?

– Я оправдываюсь, что разоблачил твоего отца, – последнее слово Фальго выделил голосом.

Отто вздохнул, затем мягко, как смотрят на лепечущего на своем детском ребенка, улыбнулся:

– Знаешь, это даже забавно: любовь может превратить человека в чудовище, а может чудовище сделать человеком. Жаль, что мы увидели не ту трансформацию. Но авария научила меня принимать любые события. Все уже все сделали. Я могу бесконечно стенать о том, что, как и почему, но это ничего не изменит. А вот мои действия – еще смогут, поэтому, пожалуйста, иди, Фальго. Наш разговор ничего не даст, но нам обоим есть о чем подумать и чем заняться.

Фальго встал:

– Ты прав. Я не мог не поговорить с тобой, но теперь дело сделано. До свидания, Отто.

Он уже был на пороге, как голос Отто заставил его остановиться.

– Спасибо, Фальго. Я все понимаю. Ты хотел сохранить чужие жизни и поступил, как считал правильно. Отец хотел сохранить мою и тоже так поступил. Все хотят что-то сохранить, но этим отбирают у других. Такова жизнь, наверное, но хотя бы мы увидели, что надо иначе.

Фальго вышел. Разговор оставил странное послевкусие, но он окончательно дал понять, что дело кончено. Все уже все сделали, вернее не скажешь. Оставалось только пережить последние дни года, а там будет легче.

* * *

Вернувшись, Фальго надел на Альта поводок и вышел с ним. До Нового года осталось всего четыре дня, и окна домов были украшены еловыми ветвями и бумажными гирляндами, а аромат пряников, миндаля и марципана добрался даже