Боярский сын. Боец. Часть 2 - Алексей Владимирович Калинин

байки о битвах с монстрами, громко ржали над курьезами и, конечно же, не забывали приукрасить собственные храбрые поступки. Каждый второй тут был как минимум Суперменом, а каждый первый — Ильёй Муромцем.

Мы, адепты первого курса, пока что скромно жались в сторонке. Негласная иерархия Академии работала безотказно — салабонам не место в центре зала, пока их туда официально не призовут. Да и в целом студенты кучковались как-то по своим курсам и факультетам. Боевики косились на стихийников, разведка оценивающе поглядывала на дознавателей. Этакая холодная война в миниатюре, подчеркивающая принадлежность к своей касте.

Наша команда заняла стратегически выгодную позицию неподалеку от сцены, откуда открывался отличный обзор на всё происходящее.

В центре нашей композиции, словно памятник героической стойкости, восседал Густомысл Милославский. Ради такого эпохального случая его ненадолго выпустили из госпиталя, хотя суровые лекари смогли настоять на инвалидном кресле-каталке. Густя выглядел хреновато, похудел, осунулся, но запавшие глаза горели огнём.

Слухи в Академии разлетелись быстрее боевых заклинаний. Про его героический прыжок под залп ледяных шипов Хладовея знала каждая собака. Поэтому сейчас многие статные и весьма аппетитные адептки со старших курсов с нескрываемым интересом поглядывали на нашего пухляша.

Ещё бы! Настоящий герой, готовый закрыть собой даму — товар на ярмарке женихов штучный.

Густомысл от такого внимания краснел до корней волос, покрывался испариной и пытался втянуть голову в плечи.

А вот кого это внимание бесило до нервной дрожи, так это Владиславу Оболенскую. Наша «серая мышка» сегодня преобразилась: вместо строгой формы на ней было тёмно-синее платье, выгодно подчеркивающее фигуру, а нелепые очки в черепаховой оправе сменились стильными линзами.

Влада стояла, вцепившись в ручки кресла-каталки и грозно зыркала на каждую девицу, посмевшую слишком откровенно улыбнуться её жениху. Её взгляд обещал немедленный разряд в двести двадцать вольт той нахалке, которая вдруг пожелает познакомиться с Милославским поближе. И вместе с тем, невооруженным глазом было видно, как ей безумно приятно, что её Густя, живой и теплый, находится сейчас здесь. Его воспринимают как героя!

Я стоял чуть сбоку, держал в руке бокал с минералкой, и весело болтал с Мизуки Сато и Мишкой Морозовым.

Мизуки тоже выглядела сногсшибательно. Она облачилась в приталенное вечернее платье из черного шелка с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей изморозь. Волосы уложены в сложную прическу, открывающую изящную шею. Рядом с ней переминался Мишка, затянутый в синий парадный мундир, который сидел на его долговязой фигуре как влитой. Морозов то и дело поправлял воротник и косился в толпу, видимо, выискивая знакомые лица.

Я подкалывал Густомысла, отпуская шуточки про его новообретенный статус секс-символа Академии, ловил его смущенное бормотание в ответ и скалился, когда Владислава поджимала губы на мои шутки.

На противоположном фланге, метрах в двадцати от нас, кучковалась другая команда. Глеб Долгополый, Любава Шумилова и Варвара Камышинская. Глеб, разодетый как принц крови, что-то негромко вещал своим спутницам. Вся эта троица старательно, прямо-таки с театральным усердием делала вид, что в упор нас не видит. Мы для них словно превратились в предметы мебели. Хотя я прекрасно видел, как Любава то и дело бросает короткие, нервные взгляды в мою сторону, тут же отворачиваясь, стоило мне посмотреть на неё в ответ.

А вот чуть поодаль, как будто прячась за колонной, терлись Борис Ковальков и Семён Престолов. Эта парочка выглядела напряженной. Они то и дело исподтишка поглядывали на нашу команду, о чем-то шептались.

Я скользнул взглядом дальше и невольно усмехнулся.

Мой старший братец Яромир в компании неразлучных братьев Рязанцевых, Всеволода и Бориса, уже вовсю развернул боевые действия на любовном фронте. Троица оккупировала угол возле фуршетного стола и сейчас активно флиртовала с тремя весьма фигуристыми красотками с третьего курса.

Девицы благосклонно принимали их знаки внимания, накручивали локоны на пальцы, стреляли глазками и заливисто смеялись над шутками парней. Яромир, сверкая обаятельной улыбкой, что-то вещал одной из них на ушко, отчего та густо краснела.

Глядя на них, никто бы в жизни не подумал, что совсем недавно, на заснеженном пустыре, эта троица «лучших друзей» с перекошенными от ненависти лицами пыталась стереть друг друга в порошок. Что они жгли, ломали и рвали друг друга на части из-за белобрысой засранки.

Морок, наведенный Лучезарой, спал в ту же секунду, когда она рассыпалась льдинками. Чары рассеялись, но оставили Рязанцевым после себя горькое похмелье и жгучий стыд за содеянное.

А уж после тех долгих, выматывающих душу часов, проведенных в холодных кабинетах на Лубянке, от их вражды не осталось и следа. Общая беда сближает почище любой клятвы.

О, эти допросы я не забуду никогда! Полковник Завьялов, тот самый суровый исбэшник, вцепился в нас мертвой хваткой. Еще бы! Во время того инцидента на пустыре погибли два его кадровых сотрудника! Твари из Опасных земель, маскирующиеся под людей в самом центре столицы, да еще и убивающие офицеров Имперской Безопасности — это был скандал, который мог стоить Завьялову погон.

Он допрашивал каждого, кто был на том поле. Потрошил воспоминания, заставлял пересказывать каждую секунду, каждое слово Лучезары, каждый жест. Рязанцевы сидели бледные как мел, осознавая, в какую чудовищную игру их втянули. Яромир скрипел зубами, проклиная свою влюбчивость.

Единственный, кого суровым дознавателям не удалось допросить — это был боевой кот Задира. Рыжий диверсант, сорвав с себя все подозрения, умудрился пробраться на кухню столовой ИСБ, сожрать там целую банку казенной сметаны и завалился спать на столе в комнате для допросов, рядом со своим маленьким хозяином. Полковник Завьялов, увидев эту наглую мохнатую морду, пускающую слюни на папки с протоколами, только крякнул, махнул рукой и приказал не трогать «героическое животное».

Тогда же, после допросов, Завьялов, впечатленный силой духа Егорки, предложил перевести мальчишку в закрытый детский дом для одаренных сирот. Мол, там из него сделают настоящего боевого пса Империи. Но Егорка, насупившись, помотал головой, и заявил, что хотел бы жить только в доме Ярославских. И нигде больше.

Я, честно говоря, с радостью согласился. К тому же, как выяснилось на полигоне, у Егорки действительно прорезался мощный дар ледовика. Талант, который спас наши жизни.

Я даже взял с Мишки Морозова обещание, что он возьмет шефство над мальчишкой и научит его базовым приемам контроля стихии.

Мишка, конечно же, согласился. И вот прямо сейчас, пока мы стояли в ожидании начала церемонии, я рассказывал ему подробности того боя на пустыре.

— … и представляешь, Мих, — говорил я, делая глоток минералки. — Эта белобрысая дрянь, которая одним касанием заморозила насмерть двух здоровых мужиков из ИСБ, стоит