Владыка запада - Владимир Александрович Сухинин

– Читает сказки? Кому?

– Девочке, дочери шуаньки…

Артем потряс головой.

– Какой шуаньки?

– Женщина, его служанка, у нее дочь, и ваш советник читает ей сказки.

– Хм… Интересное начало. И где этот сказочник?

– В своих покоях, сир, – поклонился страж.

– И Луша там? – недоуменно спросил Артем.

– Нет, у него теперь другие покои, в крыле для слуг…

– Покажи, – приказал Артем. Бродить по первым этажам и подвалам замка он не горел желанием. – И давно он это делает?

– Дня три как, – уклончиво ответил воин, – как только появилась девочка, он от нее не отходит, заботливый…

Артем покачал головой, но промолчал. Что-то новое он узнал о Сваде, неуступчивом, неопрятном и тщеславном друге. И это не вязалось с тем гремлуном, которого знал Артем. Свад всегда избегал детей. Они над ним смеялись и дразнили его, а он отвечал тем, что подстраивал разные каверзы. В конце концов те от него отстали и смотрели в его сторону с опаской.

Они прошли до первого этажа крыла для слуг. В небольшом коридоре в отдельном закутке была ранее кладовка, где хранились старые вещи. Теперь там жил Свад и его служанка, вернее, уже даже не служанка, а нечто большее. Это Артем понял по тому, как разительно их закуток отличался от остального крыла: тут были циновки, фонарики, на стенах картины из таких же циновок. На картинах птицы, озера, все искусно нарисовано.

«Такой себе маленький уголок Китая», – непроизвольно подумал Артем и услышал детский голос:

– Суня, ну Суня, расскажи сказку. Пострашнее.

– Я уже рассказывал сказку.

– Ты другую расскажи.

– Ладно, слушай, это сказ про неудачника-гремлуна, который… В общем, сам поймешь… – И Свад приступил к рассказу.

К удивлению Артема, гремлун оказался отменным рассказчиком, он говорил складно, делая паузы и погружая слушателей в свой рассказ. Артем остановился и прислушался, рядом стоял стражник и молча ждал.

– Кукольная плоть, – драматичным голосом начал свой рассказ Сунь Вач Джин. – Пьеса великого мастера Брод Вея с прологом и главами. Пролог. То, что остается после.

– Надо же, пьеса?! – удивился Артем. – Откуда такие таланты? – И решил тоже послушать рассказ гремлуна. Он прижал палец ко рту и предупредил стража. Тот понял его правильно и кивнул.

…Мастерская встретила девушку запахом старого лака, – проговорил Свад. – Металлической пыли и чего-то сладковато-гнилостного, что не выветривается даже сквозняками. Она не была здесь пятнадцать лет и после разрыва с отцом-неудачником не собиралась возвращаться. Но старый писарь гильдии пожал плечами: «Ничего, дорогуша, не знаю. Никого из родни, кроме вас, не осталось», – и сунул ей ключи в конверте из дешевой, серой бумаги, будто откупался от покойника.

Бывший член гильдии часовщиков Сам По Себе умер в кресле, перед верстаком. Уже много лет он занимался только тем, что чинил старые куклы. Соседка, иногда приходившая убираться у него в каморке, вызвала околоточного надзирателя лишь на четвертый день – почувствовав стойкий гнилостный сладковатый запах.

Когда Мар и Над, дочь умершего, спросила, успели ли вынести тело, писарь замялся:

– Тело-то вынесли… а вот кресло и половицы под ним… В общем, сами, девушка, все осмотрите перед продажей. Соболезную вашему горю, – и, всучив конверт, шаркая ногами по стертым половицам кабинета архива, ушел за стойку.

Мар и Над вошла в дом отца и первым делом распахнула заклеенное окно. Серый свет лег на верстак, уставленный фарфоровыми головами без глазниц, на мотки проволоки, на жестянки с поблекшими этикетками. Город за окном дышал копотью и ржавчиной – старые цеха еще дымили, но уже не производили ничего, кроме пустоты. Ей хотелось одного: позвать оценщика, выставить цену и забыть, что она была здесь.

В задумчивости она села в скрипнувшее кресло – не в то, в котором умер отец, а в другое, у стеллажа. Под руку попалась деревянная шкатулка… Та самая… Обитая серой, точно больничной кожей, с позеленевшими по краям медными скобами. Крышка поддалась с трудом, издав выдох спертого воздуха. Внутри, на подстилке из выцветшего бархата, лежали две кисти рук – маленькие, почти детские по размеру, но с узловатыми суставами и неестественно длинными пальцами. Кожа на них была серо-зеленой, похожей на пергамент, а черные когти все еще блестели, словно их смазывали маслом.

Мар и Над не закричала и не отшатнулась. Она слишком устала. Просто закрыла шкатулку и вдруг заметила вырезанные на крышке буквы, глубокие, будто вдавленные не резцом, а ногтем:

«Не бери того, что само тянется к тебе».

Рядом лежала тетрадь в клеенчатой обложке – дневник отца.

Мар и Над нерешительно потянулась к тетради, подержала ее в руках и, подумав, не смогла преодолеть охватившего ее любопытства…

– А когда будет страшно? – услышал недовольный голос девочки Артем и улыбнулся.

– Ты слушай, не перебивая, а то я забуду, что хотел сказать, – буркнул Свад. – Глава один. Гремль.

Строчки в тетрадке были ровными и аккуратными, как будто их писал прежний преуспевающий член гильдии часовщиков, а не выгнанный с позором пьяница.

«Я не помню, когда он пришел впервые. Кажется, он был здесь всегда. Он не любит света, но и тьмы не ищет – ему нужен полумрак мастерской, где пахнет канифолью и старым деревом. Гремль – так я назвал его, хотя имя это чужое, пришлое. Он не возражал.

Он не похож на тех бесов, о которых болтают часовщики. Он не ломает работу. Он сидит в углу, перебирая обрезки кожи длинными пальцами, и ждет. Ждет, когда ты устанешь. Когда руки начнут дрожать, а глаза застилать обидой. Тогда он подходит ближе, и его когти ложатся на твои запястья. Не больно. Скорее – горячо. И вдруг ты начинаешь работать иначе. Лучше. Тоньше…

Куклы, которых я реставрировал до него, были мертвыми поделками. С ним они открывали глаза по-настоящему. Их фарфоровые лица приобретали выражение, какого я не мог бы придумать сам. Скупщики платили втрое и спрашивали, не продал ли я душу. Я смеялся…

Потом я перестал смеяться. Я заметил, что мои пальцы больше не чувствуют тепла. Я мог держать паяльник, пока железо не начинало жечь дерево, и ощущал только отдаленное давление. Гремль забирал мою чувствительность. Медленно, слой за слоем, как снимают старую краску.

Хуже другое – он начал просить. Не словами, нет. Он просто подводил меня к разным людям и ждал. Я понял, что он хочет, чтобы я «чинил» живых. Как кукол. Чтобы я вмешивался – двигал, подсказывал, ломал и склеивал заново. Один раз я попробовал. Это был мой ученик, молодой парень с золотыми руками. Я наговорил ему такого, после чего он ушел, сломался, бросил