Диагноз - Анюта Соколова

— А чего это вы в темноте сидите? — Агнес щёлкнула выключателем. — Юсти, Янира, вы что? Плакали?

— Гюстав рассказал мне о своём детстве, — нашлась я. — Это очень грустно.

«Спасибо», — беззвучно поблагодарил он.

— Конечно, грустно, — вздохнула Агнес. — Но ужин не отменяет. Юсти, я приготовила твои любимые ёжики с подливкой. Ты последнее время очень плохо ешь.

— Мы сейчас спустимся, — сказал Гюстав.

— Спасибо, — повторил он, когда Агнес ушла. — Менее всего я хотел бы озвучивать истинную причину своих слёз. Янира, простите меня. Этот разговор — первый и последний, больше я не стану вас смущать. И, скорее всего, действительно уеду.

— Что вы скажете Тери? — спросила я, поднимаясь.

— Думаете, ему это будет важно? — Гюстав криво улыбнулся. — Я не видел его таким счастливым лет пятнадцать… вру. Я вообще никогда его таким счастливым не видел. Идёмте, Агнес ждёт.

Ужин был восхитительным, но аппетита не было. Жиль тоже был чем-то огорчён, он быстро поел и выскользнул из-за стола, пожелав всем доброй ночи. Гюстав притворялся довольным, чтобы не расстраивать Агнес; он проделывал это великолепно, но я чувствовала фальшь. Мне не терпелось взять молоко и подняться к Тери.

— Завтра приедут из фирмы забирать бельё в прачечную, — напомнила Агнес. — Янира, милая, в ванной комнате стоит плетёная корзина, вещи в стирку нужно сложить до половины десятого. И проследи, чтобы то же самое сделал Тери, а то опять начнёт ворчать, что его любимая рубашка грязная.

— Его рубашка вся в крови, и костюм тоже, — забеспокоилась я.

— Там хорошие прачки, выведут, — успокоила меня Агнес. — Вот за твою сорочку, Юсти, я переживаю. Где ты так измазался? То ли сажа, то ли уголь, и жирная такая!

— Не помню, — пожал плечами Гюстав. — А ёжики ещё остались?

— Конечно, милый, — кухарка просияла. — Сейчас положу.

Меня насторожило не то, что Гюстав солгал, а то, как искусно он переключил внимание Агнес. Поблагодарив за ужин, я отправилась на кухню, вынула из холодильника бутылку с молоком и поняла, что просто не представляю, как его погреть. Перелить в ковшик?..

— Дай сюда, — подоспевшая Агнес отобрала у меня бутылку. — Без мамы росла?

— В интернате.

— Значит, своих будешь баловать, — она чему-то улыбнулась. — Смотри, наливаешь воду в кастрюльку, ставишь чашку с молоком и греешь, пока молоко не станет тёплым. Не горячим — там образуется пенка, а Тери её не любит. Правда, он и молоко терпеть не может, но если уж он у тебя капусту ест, то выпьет. Мёд стоит вот здесь, на полке, много не клади, в пот бросит. Чайную ложечку… Чего погрустнела?

— Агнес, я боюсь, — призналась я. — Не представляю, как это — растить детей.

— А ты не бойся. Оно как-то само приходит. Мой старшенький появился раньше, чем мне паспорт выдали, и ничего, справилась. А у вас и няньки будут, и я подсоблю. Тери-то малышей хочет, я слышала, сколько раз он говорил этой: только роди, я сам воспитаю.

— Ты так не любишь Леони, потому что она тебя обижала? — я не сводила взгляда с кастрюльки.

— Нет, — Агнес шумно вздохнула. — Она пыталась меня обидеть — когда Тери не видел. Называла дурой деревенской — так я и есть деревенская дура. Читать-писать уже здесь выучилась, Тери учителя нанимал. Говорить, как вы с Юсти, не умею, хоть и пообтесалась маленько. Ещё она всё время ворчала, зачем нужна кухарка, когда можно поесть в ресторане или заказывать еду на дом? Но Тери её осаживал, и хорошо так осаживал, надолго хватало… Так, пора, снимай кастрюльку.

Я неловко взялась за ручки, обожглась, ойкнула, разжала руки — и беспомощно смотрела, как на полу вода и молоко обтекают осколки чашки.

— Всё с тобой понятно, — хохотнула Агнес. — Второй Тери. Не обварилась хоть? Сунь скорее руку под холодную воду, чтобы кожа не облезла.

— Не обварилась, — смотреть на Агнес было стыдно. — Я уберу, где тряпка?

— Ну уж нет, — замахала она руками. — Своей кухней я рисковать не хочу! Как же ты кофе варишь?

— Кофе — это другое, — я вздохнула.

— Не надо вздыхать, — Агнес подняла с пола кастрюльку и отправилась к раковине. — Можешь разбить ещё десять чашек… да хоть всю посуду перебей! Лишь бы у Тери всегда было такое выражение лица, как сегодня.

Она достала новую чашку, сама подогрела молоко, размешала мёд и протянула мне:

— Неси, не пролей.

Пока я поднималась, виновато думала: неуклюжесть лечится? Может, мне стоит побольше времени проводить на кухне, запоминая, что и как делает Агнес? Не сейчас, потом, попозже… В спальне горел свет, Тери в пижаме сидел на кровати.

— И куда ты пропала? — сердито спросил он.

— Разбирала вещи, разговаривала с Гюставом, ужинала, грела тебе молоко, разбила чашку и испачкала пол в кухне, — старательно перечислила я. — Изволишь отчёт в письменном виде?

— Поминутный, — Тери с отвращением уставился на чашку в моей руке. — Янира, давай выльем это за окно, а Агнес скажем, что я его выпил?

— Там мёд, — я села с ним рядом. — Напомнить, сколько тебе лет, могущественный некромант Астер Винсен Риден?

— Именно! Взрослые мужчины не пьют молоко, это для детей!

— Взрослые мужчины не капризничают.

— Я не капризничал в детстве, — он взял чашку, словно там был яд. — Мне можно.

— Вот интересно, — улыбнулась я. — Когда ты работаешь, ты собранный, строгий, суровый, даже слишком. А дома превращаешься в мальчишку.

— Со Смертью не шутят, — стал серьёзным Тери. — Она не прощает фамильярности.

Он глубоко вздохнул и залпом выпил молоко. Скривился и поставил пустую кружку на тумбочку:

— Заметь, что я совершил подвиг ради прекрасной дамы, как в ваших стихах… Кстати, что это за поэма, в которой упоминается нежить, похожая на Гюстава?

— «Баллада о потерянных душах», очень известная вещь. Хочешь, я тебе почитаю? Она недлинная. Гюстав как раз принёс мне томик из собрания сочинений Теризе.

— Гюстав к тебе явно неравнодушен, — заметил Тери. — Обычно свои драгоценные книги он не даёт никому. Читай, если тебя не пугает то обстоятельство, что я буду ёрзать и зевать.