Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

– И поэтому он не приходил в лавку? – догадка настигла Уильяма, и он просветлел. – Он не мог снять цепи. Ему было стыдно.

– Он ждал Карнавала, – кивнул Контролер. – Кто же знал, что этот Карнавал будет в вашу честь, Чарли?

– Ну уж точно не я, – я равнодушно пожал плечами. – Что ж, Гарольд Дей мертв, и моя история, к счастью, тоже подошла к концу…

– И надо отдать вам должное, – подхватил Ник, широко и, кажется, впервые на моей памяти, правдиво улыбаясь, – у вас получилась хорошая история, Чарльз. Добрая. Я давно таких воодушевляющих историй не слышал.

– Благодарю, – я улыбнулся.

С ужасным грохотом вывеска часовой лавки упала на мостовую и покатилась по ней, как пенни.

– Знаете, Чарли… – Ник переводил взгляд с меня на Уильяма, – я очень не люблю быть злодеем в конце хороших историй. Ваша почти сложилась: совесть Гарольда Дея теперь свободна от вины. Лавки нет, и вы свободны от исполнения обязанностей Часовщика. Только одной детали не хватает, чувствуете? Я это исправлю.

Он привстал и достал из заднего кармана брюк мятую бумажку, сложенную вчетверо.

– Передайте, пожалуйста, Уильяму, – попросил он. – Это Приказ о признании его подданым Человечья. Без всяких условий.

Я не успел взять Приказ. Уилл мгновенно вырвал бумажку из рук Контролера, развернул ее и пробежался глазами по написанному. Его улыбка становилась все шире.

– Это настоящий Приказ, – наконец вынес вердикт Уильям, светясь от счастья. – Спасибо.

– Поздравляю, – искренне произнес Контролер, вставая, и отряхнулся, хотя это абсолютно точно не могло спасти его внешний вид.

– Теперь точно все, – резюмировал он, протягивая мне руку. – Был рад знакомству, Чарльз Дей. Буду скучать.

– К сожалению, не могу сказать вам того же, – я пожал его тонкие бледные пальцы. Почему-то показалось, что его рука стала чуть теплее.

– Уильям, – Ник протянул руку и ему, – простите, я не имею честь знать вашу новую фамилию.

– Даттон, – откликнулся Уилл. – Я теперь Уильям Даттон.

– Приятно было иметь с вами дело, Уильям Даттон.

Уилл ничего не ответил. Они просто обменялись рукопожатиями.

Контролер развернулся, уже собираясь исчезнуть. Перемены в нем виделись настолько удивительными, что я не выдержал и спросил:

– Что с вами такое, Ник? Вы выглядите слишком… человечно.

Это слово само сорвалось с губ.

Ник развернулся на каблуках.

– Хорошие истории делают меня человечнее, – он смотрел на меня до странного серьезно. – Помните, Чарльз, в нашу первую встречу вы спросили, кто вы такой? Тогда я сказал, что ответить на этот вопрос можете только вы. Но сейчас я могу сказать точно: вы Человек, Чарли. Настоящий Человек.

С этими словами он… Не исчез, нет. Он пошел вниз по улице, насвистывая песенку о зеленых бутылках. Он шел вальяжно, неторопливо, как всякий счастливый человек идет домой после изнуряющего рабочего дня.

Каблуки его туфель отбивали по брусчатке удивительно звонкий ритм, который отражался от стен домов и долетал до нас с Уильямом удивительной музыкой. Мы еще долго смотрели вслед Нику – до тех пор, пока его испачканная, окровавленная рубашка не исчезла из виду.

Над магазинчиками и домами неторопливо поднимался золотой диск солнца. Удивительно безоблачное ноябрьское небо окрасилось в нежно-розовый цвет.

На мостовой, перед тлеющей часовой лавкой сидели два Человека.

Эпилог

С того момента прошло пять с половиной лет.

Первое время мы с Уильямом, к нашему огромному стыду, ютились рядом с каморкой Герды Уитлоу в доме Ашеров. Мистер Ашер всегда считал меня славным и порядочным человеком, а новоиспеченный мистер Даттон сразу же объявил о помолвке с любимицей всего семейства – мисс Гердой Уитлоу. По этим причинам никто и не стал возражать, когда Герда попросила приютить нас на недельку.

Первые два дня я лежал в кровати и отсыпался, приходя в себя, в то время как окрыленный Уильям носился между Человечьем и Зачеловечьем, приводя в порядок свои дела. Вскоре «выяснилось», что за год работы у меня он скопил весьма немаленькие деньги, которых хватало и на переезд в Лондон, и на скромную свадьбу.

Я же остался в положении куда более плачевном: все мои пожитки, деньги и безделушки, словом, все, что было в «Темном Часе», сгорело в пожаре. Мне решительно не на что было жить. Когда об этом узнал Уилл, то сразу же подарил мне целый фунт стерлингов.

– Считай, это плата за обучение, – сказал он, вручая мне выписанный чек. – На них и разживешься.

Разжиться, впрочем, так и не удалось. Врач, по настоянию Герды осмотревший меня после пожара, вынес неутешительный вердикт: из-за тех ран на руках, которые я получил, я больше не смогу работать с мелкими деталями.

– Тремор будет присутствовать до конца жизни, голубчик, – так он и сказал, поправляя пенсне. – Вы были часовщиком? Что ж… Жаль, очень жаль.

Сперва я действительно жалел: думалось, что я больше ни на что не гожусь, кроме как собирать детальки. Уильям утешал меня и говорил, что я вполне могу преподавать черчение…

Мне повезло случайно. Спустя неделю после отъезда четы Даттонов в Лондон в наш город заехал бродячий театр. Это была на удивление талантливая труппа. Только вот актеры совсем неумело работали руками, а потому декорации в этом крошечном балаганчике были из рук вон плохи…

После спектакля я соорудил устройство для раздвижения занавеса. Оно состояло сплошь из крупных деталей, которые было несложно выпиливать и прикладывать друг к другу. Моя работа так понравилась директору, что меня тут же взяли в труппу на роль декоратора. С тех пор я и езжу с ними по всей Англии. Не играю, но создаю удивительные декорации, от которых дух захватывает.

Я многое повидал. Я был в Ирландии и Шотландии, один раз даже во Франции. Я вижу мир, и он мне нравится на вид и на ощупь. Я вспомнил, каково это – снимать ботинки и ходить по траве или камням…

Актеры считают меня странным. Они частенько перешептываются за моей спиной, я знаю. Я не нравлюсь им. Они не понимают, почему меня так удивляют и радуют обычные вещи. Их злит, что ко мне тянутся дети и каждый вечер перед костром просят рассказать какую-нибудь историю. Тогда я рассказываю, как когда-то был Часовщиком и работал в удивительной лавке… Воспоминаний у меня так много, что, пожалуй, хватило бы еще на тысячи ночных стоянок.

Одно я понял точно: ничто не проходит бесследно. Зачеловечье так и не отпустило меня до конца. Как