Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

характерном для жителей мегаполиса состоянии «балдения», напоминающего сон наяву созерцательного рассредоточения внимания в неподвижно движущейся толпе. Аррабин завтракает, обедает и ужинает питательной «всячиной», запивая её витаминизированным «смолокном», а на десерт закусывает миской «студеля», чтобы, как принято говорить, «заморить червячка». Предусмотрительный иммигрант быстро привыкает к такой диете и даже учится получать от неё удовольствие – ибо другой еды нет и не будет.

«Жрачка», или «жранина», – пища естественного происхождения – в Аррабусе почти не встречается. Решение проблем, связанных с выращиванием, распределением и приготовлением «жранины» для трёх миллиардов человек, немыслимо в обществе, решительно покончившем с позорной несправедливостью изнурительного труда. Время от времени «жрачка» становится предметом мечтательных сожалений и завистливых разговоров, но её отсутствие никого, по-видимому, серьёзно не беспокоит. Человек, слишком озабоченный мыслями о еде, с точки зрения большинства аррабинов, заслуживает некоторого порицания. Иммигрант или турист, не желающий, чтобы за спиной его называли «жлобом», воздерживается от критических замечаний по поводу однообразия аррабинского стола. Таким образом, Аррабус – не место для гурмана. Равенство превыше всего: ни о традиционных блюдах, ни об изысканных творениях вдохновенных кулинаров не может быть и речи. В заключение следует отметить, что в Аррабусе ни одно из предприятий общественного обслуживания не производит каких-либо опьяняющих жидкостей. Диссельберг не признавал вина, пива и крепких напитков, провозгласив их «мочой цивилизации». Тем не менее на каждом этаже каждого многоквартирного блока у кого-то в углу побулькивает незамысловатый змеевик, заправленный остатками недоеденной всячины и ежедневно «накапывающий» бидон-другой браги, именуемой предпочитающими неизящные выражения аррабинами просто-напросто «пойлом».

В другом отчёте пропавшего без вести курсара коннатиг обнаружил ещё одно достойное внимания отступление:

Каждый, кто посещает Вист, ожидает потрясений и неожиданностей, но никогда не готов воспринять умопомрачительный шквал впечатлений, обрушивающийся на него со свойственной реальности бесцеремонностью. Его взору представляются бесконечные кварталы одинаковых жилых блоков, уменьшающиеся в строгом соответствии с законами перспективы и пропадающие в грязноватой дымке горизонта. Он стоит на эстакаде путепровода, наблюдая за несущейся внизу тридцатиметровой рекой человеческих фигур с блаженно застывшими бледными лицами. Он посещает Дисджерферакт в пойменной низине Унцибала – карнавальный комплекс, где к числу популярных аттракционов относится так называемый Парк смерти, позволяющий любому желающему выступить перед зеваками с волнующей речью и покончить с собой под аплодисменты прохожих. Он наблюдает за парадным караваном шунков, обречённой поступью сотрясающих мостовую по пути к стадиону. Он спрашивает себя: не грезит ли он, возможно ли это? Он протирает глаза – небывальщина остаётся явью. Но ощущение невероятности происходящего не исчезает!

Чужестранец может покинуть тесноту и толкотню Аррабуса, чтобы побродить по туманным Потусторонним лесам северного или южного континента. Как только путник поднимается на плоскогорье за гигантской стеной яйлы, он оказывается в другом мире, существующем, по-видимому, лишь для того, чтобы напоминать аррабинам об удаче, выпавшей на их долю. Трудно представить себе, что тысячи лет тому назад эти дикие просторы были уделами герцогов и принцев. Тайга скрывает последние следы роскоши их дворцов. Вист – небольшой мир, всего лишь восемь тысяч километров в диаметре. Горизонт относительно близок, даже до самого дальнего ориентира меньше часа спокойной ходьбы. Направляясь на юг через Потусторонний лес, странник в конце концов выходит к берегу Стонущего океана, где начинается совсем другая страна, со своими особенностями и красотами. Одного зрелища матово-молочных лучей Двона, отражающихся от холодных серых волн, достаточно, чтобы оправдать далёкий путь.

Любопытствующий посетитель Виста, однако, редко покидает мегаполис Аррабуса, где в конце концов он начинает ощущать почти непреодолимый, удушающий гнёт вездесущей толпы – своего рода психическую клаустрофобию. Человек чувствительный скоро осознаёт присутствие некой подспудной тёмной силы, заставляющей его испуганно озираться и поёживаться подобно первобытному гоминиду, вглядывающемуся в тёмный провал незнакомой пещеры с убеждённым недоверием, внушённым опытом поколений: в глубине неизвестности неизменно таится безжалостное чудовище.

Коннатиг усмехнулся: его позабавила витиеватая пылкость отчёта, представленного всё тем же Бонамико – человеком, по-видимому, чересчур эмоционального склада. И всё же – как знать? Сам коннатиг никогда не бывал на Висте. Возможно, для недобрых предчувствий Бонамико были серьёзные основания. Коннатиг взглянул на примечание к отчёту, тоже подписанное курсаром Бонамико:

Зумер и Помбал, небольшие континенты другого полушария, гористы и наполовину покрыты ледниками. Они заслуживают упоминания лишь потому, что там разводят и дрессируют непокладистых шунков не менее раздражительные шункобои и зуры-наездники.

Время истекло: через несколько минут коннатиг должен был встретиться с Шептунами. Уходя, он бросил последний взгляд на глобус и провёл по нему ладонью – теперь невесомой, но массивной реплике Виста предстояло крутиться день за днём в опустевшем зале, пока её не остановит трение воздуха.

Вернувшись наверх, коннатиг сразу прошёл в гардеробную, где занялся приготовлением той версии самого себя, какая, по его мнению, производила должное впечатление на аластридов любого происхождения. Сначала он нанёс несколько мазков грима телесного тона чуть темнее оттенка кожи, чтобы подчеркнуть очертания скул и висков, после чего покрыл зрачки мягкой влажной плёнкой, делавшей их темнее и значительно ярче. Наконец, искусственная накладка создала горбинку на носу, придававшую профилю дополнительную решительность. Коннатиг надел строгий черный мундир, оживлённый лишь серебряными пуговицами на эполетах, и обтянутую чёрной тканью каску, почти закрывавшую коротко остриженные волосы.

Коннатиг нажал кнопку – у противоположной стены появилось голографическое изображение его самого: подтянутый мрачноватый человек неопределённого возраста, олицетворение непререкаемого авторитета власти. Правитель трёх тысяч миров рассматривал трёхмерное отражение деловито, не проявляя ни одобрения, ни разочарования – как плотник, надевший привычный фартук перед тем, как подойти к верстаку.

Из неизвестного источника послышался тихий голос Эсклавада:

– Шептуны ожидают в Чёрной гостиной.

– Благодарю вас. – Коннатиг прошёл в соседнее помещение, точную копию Чёрной гостиной, где уже разговаривали голографические реплики Шептунов: трое мужчин и одна женщина в типичных для современного Аррабуса повседневных, довольно-таки легкомысленных нарядах «весёленькой» расцветки. Коннатиг внимательно изучал их изображения – такую разведку он производил в отношении практически каждой делегации, чтобы хотя бы частично нейтрализовать уловки и ухищрения ходатаев, надеявшихся повлиять на него в своих целях. Неловкость, напряжение, гнев, безразличное спокойствие, отчаяние, фаталистическое оцепенение – коннатиг научился распознавать признаки всех этих состояний и оценивать общее настроение прибывших к нему депутатов.

По мнению коннатига, в данном случае перед ним, несмотря на однообразие костюмов, была достаточно разношёрстная группа. Каждый из Шептунов олицетворял психологический аспект, в чём-то несовместимый с другими тремя и свидетельствовавший о разобщённости или даже взаимной неприязни членов делегации. «В случае Шептунов, выбираемых почти случайно из числа всех желающих представлять интересы населения, отсутствие психологической совместимости может ни о чём не свидетельствовать», – подумал коннатиг.

Старейший депутат, седой субъект тщедушного сложения,