Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

Фотографии бесполезны. Краски неспособны передать светлый прохладный простор, переливающийся дуновениями. В недостижимости очевидного и кроется причина щемящих томлений: художник желает подчинить себе магическую связь видимого и прозреваемого, угадать в трёхмерном зеркале действительности то, что оно отражает, проникнуться сокровенной сущностью вещей и распорядиться ею по своей прихоти. Причём «сокровенная сущность» – не обязательно нечто изощрённое или глубокомысленное. Она просто есть. Например: настроение позднего вечера на воде, лодка среди тростников и в ней – что, пожалуй, важнее всего – одинокая фигура. В голове Джантиффа строилась композиция, он уже мысленно выбирал сочетания пигментов… но вздохнул и снова покачал головой. Практически неосуществимо. Даже если ему удастся сохранить мимолётное впечатление, что он будет с ним делать? Повесит на стену? Абсурд! Многократно разглядываемая картина теряет смысл, как ежедневно повторяемая шутка.

Солнце заходило, в тростниках порхали болотные мотыльки. С моря донеслись тихие голоса, занятые спокойной беседой. Джантифф напряжённо слушал, чувствуя, как по коже крадутся осторожные холодные прикосновения неизъяснимого. Кто истолкует голоса моря? Как только случайный свидетель бесшумно погружает в воду весло, пытаясь тайком подобраться ближе, голоса умолкают. О чём их разговор? Опустив голову, закрыв глаза, мы тщимся разгадать таинственный намёк, нам мнится, что мы вспоминаем древний язык моря, слова становятся знакомыми, почти разборчивыми – почти. Джантиффу голоса моря давно не давали покоя. Как-то раз он даже записал их, но при воспроизведении пропадало настойчивое убеждение в осмысленности звуков. Джантифф сосредоточился: конечно же, разговоры моря имеют самое непосредственное отношение к сокровенной сущности вещей… Если бы можно было постигнуть хотя бы единое слово! Одного слова бывает достаточно, чтобы угадать общее направление беседы. Ещё немного – и тайное станет явным! Но, как всегда, едва Джантифф отчаянным внутренним усилием приблизился к разгадке, голоса догадались, что их подслушивают, и замолчали. Море темнело под покровом ночи.

Джантифф зашёл в кубрик, закусил бутербродом с мясом, запивая пивом, и вернулся на палубу. Звёзды горели по всему небу – Джантифф сидел и смотрел, блуждая мыслями в недостижимых далях, вспоминая названия знакомых солнц, воображая имена незнакомых[41]. Чего только нет во Вселенной! Сколько всего нужно ощутить, увидеть, узнать! Одной жизни не хватит… С воды опять донеслось невнятное бормотание. Джантифф представил себе бледные очертания бестелесных фигур, плывущих в темноте, созерцающих созвездия… Удаляясь, голоса мало-помалу замолкли, наступила тишина. Джантифф снова спустился в кубрик – заварить свежего чаю.

Кто-то оставил на столе журнал «Дальновидец». Джантифф рассеянно перелистал пару страниц; в глаза ему бросился заголовок:

СТОЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ АРРАБИНОВ

Достопримечательная эра общественных нововведений на планете Вист, Аластор 1716

Корреспондент «Дальновидца» побывал в Унцибале, многолюдном приморском мегаполисе. Там он обнаружил динамичное сообщество, движимое оригинальными философскими стимулами. Цель аррабинов – удовлетворение человеческих стремлений в условиях досуга и достатка. Как им удаётся это чудо? Посредством радикального пересмотра традиционной системы ценностей. Делать вид, что при этом всё обходится без трудностей и напряжений, значило бы незаслуженно преуменьшать достижения аррабинов, чья энергия, судя по всему, не ослабевает – они готовятся к празднованию столетия эгалистических реформ. Наш корреспондент сообщает любопытнейшие подробности.

Джантифф прочёл статью с живым интересом. Вист благословлён безупречным светом неподражаемого солнца, Двона. Там – как выразился автор трактата? – каждая поверхность вибрирует истинными, торжествующими цветами. Отложив журнал, Джантифф вышел на палубу. Звёзды уже слегка переместились – на востоке всходило, отражаясь в безмятежном море, созвездие, на Заке известное под наименованием «Шамисад». Джантифф обозревал небеса, стараясь угадать: где в россыпях светил прячется чудесный Двон? Вспомнив, что в рубке лежало местное издание «Аласторского альманаха», он отправился на поиски справочника. «Альманах» поведал, что Двон – неяркая белая звезда в созвездии Черепаха, на самом краю Панциря[42].

Джантифф взобрался на верхнюю палубу плавучей дачи и вгляделся в ночное небо. Там, на севере, под спиралями Статора, мерцало созвездие Черепаха, и в нём – бледная искра Двона. Возможно, у Джантиффа разыгралось воображение, но ему казалось, что именно эта звезда в самом деле мерцает всеми оттенками спектра.

До сих пор сведения о планете Вист возбуждали в нём не более чем праздное любопытство, но уже на следующий день он заметил в газете объявление о проведении рекламного конкурса, финансируемого местной ассоциацией агентов космических транспортных компаний. Автору лучшей картины, изображавшей красоты Зака, ассоциация обещала оплатить проезд до любой планеты Скопления и обратно, а также предоставить триста озолей на путевые расходы. Джантифф тут же соорудил станок, приготовил палитру пигментов и набросал на холсте, по памяти, вечерний пейзаж: тростники на мелководье Шардского моря и среди них – плавучую яхту на якоре. Времени было мало. Джантифф работал с яростным сосредоточением и представил законченную работу на рассмотрение комиссии за несколько минут до истечения объявленного срока.

Через три дня Джантифф узнал, что комиссия присудила первый приз пейзажу «Вечер на мелководье Шардского моря». Его это не слишком удивило.

Джантифф подождал до ужина и только тогда поделился новостью с родителями и сёстрами. Тех в равной степени поразило как то, что мазне Джантиффа кем-то придаётся какое-то значение, так и влечение изготовителя оной мазни к посещению никому не известных миров. Джантифф пытался серьёзно обосновать свои побуждения:

– Да, мне нравится жить дома – как иначе? Просто не знаю, чем заняться. Не могу ни на чём остановиться. Такое чувство, будто я вот-вот обернусь и замечу краем глаза что-то новое, радужное, чудесное – оно меня ждёт, оно рядом! Если бы я только знал, как и куда смотреть!

Мать растерянно хмыкнула:

– Хотела бы я знать, в кого ты уродился с такими причудами!

Лайл Рэйвенсрок огорчился:

– Неужели у тебя нет никакого желания жить как все нормальные люди? Не гоняться за радужной чертовщиной, а найти порядочное занятие, завести семью?

– Я не знаю, чего хочу! В том-то и дело. Может быть, для меня лучше всего было бы на какое-то время сменить обстановку, посмотреть, чем занимаются на других планетах. Тогда, наверное, я найду себе место, где-нибудь устроюсь.

– Ну вот! – всплеснув руками, воскликнула мать Джантиффа. – Улетишь в далёкие края и будешь делать там карьеру, а мы тебя больше никогда не увидим!

Джантифф принуждённо рассмеялся:

– Конечно, увидите! Я не собираюсь нигде оставаться надолго. Мне не сидится на месте, я хочу увидеть, как живут другие люди, понять, какая жизнь придётся мне по душе, вот и всё.

Лайл Рэйвенсрок мрачно кивнул:

– В твоём возрасте меня тоже одолевала охота к перемене мест. Но я заставил себя отказаться от этих мыслей и теперь уверен, что поступил правильно. На чужбине нет ничего такого, из-за чего стоило бы изнурять себя тоской по дому.

Ферфана наклонилась к брату:

– А какой пирог с морским щавелем