Восхождение Морна. Том 12 - Сергей Леонидович Орлов

правил торга, распорядители Гильдии уже потянулись к оружию, а он испытывает досаду всего на какие-то жалкие девять процентов. Всё остальное состояние делили между собой холодное спокойствие и живой интерес. И этот интерес был адресован вовсе не сцене или предмету.

Этот интерес был направлен строго в мою сторону.

Пуллайнен всматривался в полутьму нашей комендантской ложи с поразительной точностью, будто над нашими головами вспыхнули все лампы разом. Впрочем, удивляться тут не приходилось: настоящий адепт Пепла наверняка почувствовал своего извечного соперника — мой истинный огонь.

Отворачиваться или делать вид, будто не замечаю его взгляда, я естественно не собирался. В прошлой жизни мне довелось сполна насмотреться на подобные «дуэли взглядов» во время взвешиваний перед боями: там каждый знал, что тот, кто первым отведёт глаза, уже отдаёт противнику преимущество. Поэтому я просто принял этот вызов, и мы какое-то время молча мерились взглядами через весь зал.

Он сдался первым и отвёл глаза, но перед этим медленно, едва заметно наклонил голову. Причём сделал это без лишней суеты, с подчёркнутым уважением и полным пониманием того, с кем именно только что пересёкся взором.

А его подельники тем временем продолжали вовсю отрабатывать свою программу, методично привлекая внимание всего зала.

— Лот был заявлен! — сухопарый высокий тип вцепился в резную спинку переднего кресла с такой силой, что добротное лакированное дерево жалобно затрещало. — Стартовая цена названа! Мы требуем продолжения торга!

Модест Карпович выждал свою фирменную, идеально выверенную паузу, абсолютно ничего не выражая лицом. За годы службы пожилой аукционист видел сотни подобных сценок, поэтому точно знал, как погасить этот конфликт в зародыше.

— Господа, правила Гильдии предельно однозначны и дозволяют снять лот в любой момент до первой официальной ставки. Ставок от вас не поступало, — он сочувственно развёл руками в безупречно белых перчатках, словно искренне соболезновал их утрате. — Лот номер девятнадцать официально снят с торгов.

— Мы подадим официальную жалобу в гильдейский совет! — не унимался заводила.

— Приём граждан и жалоб проводится по вторникам, с десяти утра и строго до полудня, — ровным тоном произнёс Модест Карпович.

По залу прокатился дружный смешок. Второй из троицы скандалистов, стоявший прямо в проходе, нервно дернулся и сделал быстрый шаг по направлению к сцене. Распорядители у подножия подиума тут же синхронно качнулись ему навстречу, готовые перехватить гостя, и ровно в этот момент по левую сторону от меня тяжело вздохнул комендант Стрешнев.

Полковник ещё явно не до конца отошёл от только что разыгранного им спектакля про Семёнова и его ночные подвиги. Глаза у него до сих пор оставались слегка мокрыми, в кулаке был зажат мятый носовой платок, а на щеках играл густой румянец, подпитанный содержимым графина. И в это искреннее, благостное состояние духа кто-то безбожно влез со своими визгливыми воплями про правила и жалобы.

Стрешнев грузно поднялся из кресла, подошёл к самым перилам ложи — прямо в тот залитый светом круг, где совсем недавно на виду у всего зала жмал мне руку, — и негромко, но с железной тяжестью произнёс вниз:

— Господа. Вы мешаете мне смотреть торги.

Шестеро гвардейцев, которые до этого момента с безучастным видом подпирали стены вдоль центрального прохода, отлепились от них абсолютно одновременно. Никто из них не стал демонстративно хвататься за оружие, никто даже полноценного шага вперёд не сделал. Просто шесть крепких мужчин в парадных мундирах в одну секунду перестали притворяться интерьерной мебелью.

Поняв, что обстановка накалилась до предела, Пуллайнен чуть заметно поднял ладонь, обрывая своего крикливого спутника на полуслове, и спокойно поднялся с кресла. После чего сделал шаг в проход и открыто посмотрел на нашу ложу.

— Прошу простить, господин комендант, — негромко, но отчётливо на весь затихший зал произнёс Савва. — Мои люди немного погорячились. Мы уходим.

Стрешнев сдержанно кивнул и грузно опустился обратно в глубокое кресло.

Пуллайнен сразу развернулся к выходу, сохраняя всё тот же ровный, размеренный шаг. Спутники поплелись следом, хмуро косясь на подтянувшихся гвардейцев. Зал ещё пару секунд гудел им вослед, но звук быстро угас — Модест Карпович уже поднимал молоток, привлекая внимание к следующему лоту.

— Неприятные люди, — сообщил Стрешнев, тяжело оседая обратно в кресло и тягуче нащупывая графин. — Сразу видно — не из наших. Местные бы ни за что не стали устраивать подобный балаган. По крайней мере, при мне…

— И как бы они действовали на их месте? — искренне поинтересовался я, не переводя взгляда от закрывающихся дверей партера.

Комендант пригубил из пузатого бокала, смакуя момент, и мечтательно прищурился:

— Хм… Думаю, подали бы жалобу по официальной форме. Или попытались бы договориться полюбовно, без лишней пыли, где-нибудь с глазу на глаз. Ну а если бы и там не выгорело — пришли бы ко мне.

— И вы бы стали им помогать?

Стрешнев хмыкнул:

— А вот это, Артём Родионович, зависит от того, кто просит. Если человек наш, да и дело пустяковое — почему бы и не помочь, заработав пару очков репутации? А если это заезжие наглецы… Что ж, они пришли на чужую землю. Им полезно иногда напоминать, что они тут всего лишь гости, и в Жаровске всё работает только по нашим правилам. И никак иначе.

При этом он посмотрел на меня так выразительно, будто прямо вслух сказал: «Парень, тебя это тоже касается. Мы тебя поддерживаем, пока ты нам выгоден. Но если запахнет жареным — сдадим без раздумий и даже не поморщимся».

Посыл я понял. Буду иметь в виду.

Сразу после этого я перевёл взгляд на противоположный балкон. Мозырь поймал мой взор, едва заметно качнул тяжёлым перстнем на подлокотнике кресла и тут же потерял ко мне всякий интерес, отвернувшись обратно к сцене. Свою часть договора старик выполнил честно: лот был снят с торгов. Ну а дальше — всё сам. Разгребай возникшие проблемы своими силами, мальчик.

— Морн, — тихо позвала Вика.

Она наклонилась ко мне. В комендантской ложе царил полумрак, полковник сидел всего в метре от нас, так что в полный голос говорить было нельзя. Вика придвинулась практически вплотную, опустив губы к самому моему уху. И в этот момент меня накрыло всем разом: ощутимым теплом её тела, свежим травяным запахом волос и упругой грудью, которая как бы невзначай прижалась прямо к моему плечу.

Молодой организм семнадцатилетнего тела сработал мгновенно, напрочь игнорируя здравый смысл. Ему было абсолютно плевать на политические интриги, божественные наручи