Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Это ты – УСС, а я просто высокооплачиваемый наемник. И дело вовсе не в том, кто тут главнее. Иногда, знаешь ли, человеку хочется поступить правильно. Но спасибо за заботу, я прослезилась. Тебе это зачтется, обещаю.

И что же я ожидала увидеть? Тело, судя по всему, сначала выбросили из терраплана в море, а потом случайно поймали в сети траулера и всю ночь тащили по черным водам залива Сан-Франциско. Теперь, после вскрытия, оно лежало под тонкой простынкой в холодной комнате морга. Опухшее разбитое лицо обрамлял нимб из проводов нейросканера – лицо человека, втянутого в чьи-то грязные игры и низведенного до пустой оболочки, из которой вынули душу и жизнь. Я разозлилась не на шутку.

– Начинаем, – сказала я.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Здание высокое, бар расположен примерно на девяностом этаже. Я верчу в руках спичечный коробок и постукиваю по столу то одним уголком, то другим. Смотрю то в окно, то на музыкантов джаз-банда. На трубе играет макак-резус. Он исполняет соло – выводит под сурдинку горестную мелодию. Одет в красный ливрейный костюмчик, а из головы торчат радиолампы, которые в такт музыке то разгораются ярче, то тускнеют. Напротив меня сидит мужчина, но я на него не смотрю. Лицо, думаю я. Покажи мне его лицо!

– Дженис? – говорит он. – Ты меня слушаешь? Мысли не твои. Это думает обезьяна.

Я встаю и иду через зал, глядя прямо перед собой. В углу комнаты на спине лежит бармен и говорит по-русски, натирая стакан: «Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи».

В женском туалете я подхожу к зеркалу, убираю за ухо выбившуюся прядь и хочу поправить макияж. Поправлять нечего: у меня нет лица, только белая фарфоровая маска на красивой алой ленточке.

Перехожу во вторую петлю. Я в квартире. Темно. Рядом с окном прожужжал терраплан «Штука», разбудил меня. Сажусь. Накатывает паника. Иду по темному коридору в гостиную. Шторы на высоких окнах раздернуты. С неба штопором падает пылающая «Штука». В гостиной, у самого окна, клубится пепел, оставшийся от живого человека. Он разлетается, а затем вновь собирается в человеческий силуэт. Я вижу красное пламя «Штуки» и световые лучи зенитных прожекторов сквозь его полупрозрачное туловище. Пепельный человек говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Стук в дверь туалета. Две внутренние петли схлопываются. Я снова в баре.

– Уходи! – говорю я. – Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

Макак сидит на стойке рядом с раковиной и по-прежнему играет соло на трубе. Нимб из радиоламп светится оранжевым. Я вижу мельчайшие подробности: пыль на стекле ламп, нити накаливания, темные глаза макака. Он отрывает губы от мундштука и шепчет:

– К твоему сведению, в этой истории хорошие – мы.

Затем он снова берет мундштук в рот, и из раструба вырываются клубы зеленого газа.

Я падаю, и меня ловят чьи-то руки.

– Никто из нас этого не хотел, – произносит мне в ухо приглушенный противогазом голос.

Петля растягивается, почти рвется, однако какие-то фрагменты еще целы… Темно. Сердце уходит в пятки на резком вираже. Опять провал. Петля истончилась, распадается на части. Голос произносит:

– Надо нам просто найти другой вход.

Сказано по-русски, но почему-то я все понимаю.

Руки на моих плечах. Падаю. Чудовищный холод. Темнота, вода и клаустрофобия. Опять провал. Потом ужасная боль, и я поднимаюсь…

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Бар расположен в высоком здании, этаже на двадцатом. КОНЕЦ ПЕТЛИ? – возникает в голове вопрос из внешнего мира.

НЕТ. ПРОДОЛЖАЕМ, – посылаю ответный сигнал.

Действие прыгает вперед: я уже иду через зал. Бармен лежит в углу на спине и, натирая бокал, говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Стук в дверь.

– Уходи. Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

Обезьянка сидит на стойке у раковины, венец из радиоламп светится янтарно-оранжевым. Я вижу все в подробностях: пыль на стекле ламп, нити накаливания, темные глаза макака. Порывшись в моей сумочке, он достает оттуда помаду.

– Есть еще номер. Она забыла, а я помню.

Он поворачивается к зеркалу и начинает писать на нем помадой. Радиолампы на его голове пульсируют и мерцают, словно выводят ту же последовательность цифр и букв каким-то световым кодом. 4B57 48. Символы, проходя через интерфейс нейросканера, возникают у меня перед глазами.

Макак спрыгивает со стойки, поправляет расшитый золотыми галунами воротник ливреи. Открыв дверь, оборачивается на пороге и говорит: «К твоему сведению. Хорошие здесь – мы».

Петля рвется.

– При чем тут обезьяна?

На агенте Лейке пальто в сине-черную клетку, чересчур броское для агента ФБР, на мой взгляд. Мы сидим во дворе. Меня вывели на солнце погреться. Закутали в найденный кем-то узорчатый плед. Я чувствую себя нелепее некуда. Дрожу уже двадцать минут. Зубы стучат. Никак не могу избавиться от ощущения, что промокла до нитки, – конечно, это не так. Элвин подливает мне горячее какао. Эдакая заботливая бабушка, пытающаяся отогреть выпавшего из лодки внука. Лучше бы джина налил. Рюмок шесть.

Агент Лейк повторяет вопрос:

– При чем тут обезьяна?

– Откуда мне знать? – говорю я. – Не выдумала же я его!

Тут я слукавила. Обезьяну действительно кто-то выдумал – то ли я, то ли она, то ли коллективное «мы», состоящее из моего сознания, вплетенного в остатки ее синаптических связей.

– Это какой-то символ, что ли?

– Символ чего? – огрызаюсь я. – Символ нашей первобытной сути? Опасностей, которые таит в себе технологический прогресс? Знаете, тут как с русским. С какой стати я начала его понимать? Многое для нас пока непостижимо. Я не знаю, что все это значит. Возможно, ничего. Мы балуемся с технологиями, которых не понимаем!

Агенту Лейку не до споров.

– Ладно, не важно. Автомобильный номер… – Он умолкает, о чем-то размышляя своим агентским мозгом. Взвешивая за и против. Наконец решает, что нам можно доверять. – Мы его пробили: это номер человека, за которым мы уже давно наблюдаем. В общем… Жаль, конечно, что вы так и не увидели лица. Но это непринципиально. Мы все поняли. Так что цель достигнута. Мы перед вами в долгу.

– В суде это вряд ли прокатит, – напоминаю я.

– Не важно. Такие дела мы решаем не в зале суда. – Он поправляет пальто, потом все же снимает его. Погода стоит теплая, хотя с утра день обещал быть промозглым и дождливым. – Что ж, поскольку эту информацию разглашать нельзя, получается, о важности вашей работы