Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Пожимаю плечами.

– Мы просто делали свою работу.

Агент Лейк накидывает пальто на руку.

– Господи, ну и погодка! Не знаешь, как одеваться. Калифорния!

– Über alles[6], – бросаю я в ответ.

Элвин кидает на меня неодобрительный взгляд. Лейк даже не понял моей остроты. Мыслями он уже где-то далеко – выслеживает подозреваемого, распутывает дело.

После его ухода я поворачиваюсь к Элвину.

– Слушай, я хочу попробовать еще раз. Вдруг что-то найду.

Элвин мотает головой.

– Ты вся дрожишь. Глаза налиты кровью, давление подскочило. Сворачиваемся.

– Там что-то есть. Я чувствую!

– Подумаем об этом завтра. Может быть. Но на сегодня с тебя хватит.

– Нет. Еще разок. Там что-то есть.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. В таком высоком здании я еще никогда не бывала. Бар находится этаже на сотом. За окном летит, кувыркаясь, горящая «Штука». Напротив меня – человек из пепла. Я вижу сквозь его туловище порт, вижу пылающие в ночном небе террапланы, самолеты и лучи зенитных прожекторов. Он говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Провал.

Я в туалете. Нимб радиоламп вокруг моего оплывшего синего лица мерцает и дрожит, как пламя свечи на сквозняке.

Покажи мне его лицо, думаю я. Покажи мне его лицо, и мы его отыщем. Отомстим за тебя.

Мое отражение в зеркале качает головой. Она качает головой и обращается напрямую ко мне из бог знает каких глубин, оттуда, где она есть или была, или где я ее представляю, или все вместе, или ни то ни другое.

Губы утопленницы шевелятся:

– Нет. Хватит убийств. В конце концов, может, они и правда хорошие? Об этом ты не подумала?

Слышу шипение газа, сочащегося в вентиляционные решетки.

Он тебя убил. Отнял все, что у тебя было. Покажи мне его лицо! Почему ты его прячешь?

Радиолампы, вкрученные в нашу черепную коробку, выводят последовательность букв и цифр: 4B57 48. Чувствую их у себя в голове.

Этого мало! Покажи мне лицо!

Комнату заволакивает зеленый туман. Петля деформируется и тянется, как плавящаяся магнитная пленка.

– К твоему сведению, – говорит она зеркалу, глядя не в свои, а в мои глаза. – Берлин. Кенигсберг. Токио. Окинава. Просто к сведению. Манзанар. Амаче. Маньчжурия.

Он убил тебя, Дженис. Какая разница, по какой причине? Покажи мне ЕГО ЛИЦО.

Зеленые водоросли газа змеятся вокруг утопленницы в зеркале. Мы мотаем головой, утыканной мерцающей короной из радиоламп.

– Нет.

Петля рвется.

На сей раз Элвину и двум лаборантам приходится вытаскивать меня из кресла. А потом практически выносить из зала. В кабинет Элвина прикатывают обогреватель и меня снова заворачивают в узорчатый плед. Вокруг носятся лаборанты с термометрами, стетоскопами, тонометрами. Просят досчитать от ста до нуля. Какой-то сволочной немец сует мне под нос карточки с геометрическими фигурами, пока я не посылаю его к черту. На некоторое время меня оставляют в покое. Я перестаю дрожать. Но меня не покидает горькое чувство, что я потерпела неудачу.

Входит Элвин, садится за свой письменный стол. На столе царит идеальный порядок: ни единой бумажки. Фотографий тоже нет. Лишь пресс-папье, чистый блокнот и ручка лежат ровно посередине. На стене кабинета висит одна-единственная фотография: Элвин с какой-то женщиной, видимо матерью, стоит на крыльце ветхого фермерского дома. Он еще совсем юн, в чистой военной форме, улыбается во весь рот. У его ног – размытая собака или, скорее, пятно с собачьей физиономией и хвостом, виляющим так быстро, что камера не успела на нем сфокусироваться. Фотография была сделана лет тридцать тому назад. Мы оба так постарели. Сильнее, чем люди обычно стареют за это время.

– Как ты себя чувствуешь?

Как будто меня погрызла акула, а потом целый час мотало туда-сюда волнами по галечному пляжу.

– Вроде нормально. Физически. Но петля полностью распалась, а я так ничего полезного и не узнала.

– Ну и ладно, – говорит Элвин. – С петлями всегда так. Они портятся, разваливаются на части.

– Дело не только в этом. Просто… Трудно объяснить.

– Мы никуда не торопимся, Сильвия.

– Мне кажется, она встала на его сторону. В самом конце. Приняла меня за врага. Она… Наши сознания сплелись, и каким-то образом она все про меня узнала. Что я делала на войне, что делали мы. Она все это взвесила и… приняла их сторону.

– Бред какой-то, – говорит Элвин. – Она умерла. Ее сознание тоже погибло. Ты ходишь по петлям остаточной нейроактивности. Перебираешь мертвые воспоминания. В тебе говорит чувство вины плюс то, что налипло на петли извне и из твоей собственной памяти. Мусор. Помехи. К петлям все липнет, мы это уже видели. Не принимай близко к сердцу.

– Есть такая теория, да. На самом деле мы ничего не смыслим в этой технологии. Как и все остальное, что мы взяли с тарелки, она чужеродна. Непостижима для человеческого разума. Мы можем только строить догадки. Мы ничего не знаем наверняка.

Элвин откидывается на спинку офисного кресла и смотрит в потолок.

– И все же давай предположим, что с тобой разговаривала не она, Сильвия, а ты сама говорила с собой. Ты винишь себя. Пора прекращать. На войне мы действительно делали много плохого. Но у нас не было выбора. Теперь нам надо как-то с этим жить… Мертвые ни в чем нас не винят, пойми! Это невозможно! Мертвые – мертвы!

– Надеюсь, ты прав, Элвин.

Он все еще смотрит в потолок и избегает встречаться со мной взглядом.

– Если нет, то… Да поможет нам Бог.

Я всегда так много думаю о собственных травмах, что совершенно забываю о чужих. А ведь каждого из нас преследуют призраки. Духи, шепчущие в ночи. В 1943 году УСС сбросило Элвина на парашюте прямо на развалины фашистской Югославии – помогать сербам организовать сопротивление. Порой я гадаю, кого он до сих пор душит и режет в своих ночных кошмарах, за сколько карательных операций усташей считает себя в ответе. Сколько селян повесили за то, что он сделал? Сколько крови – в буквальном смысле – он смыл со своих рук, отстирал от рукавов и воротничков? Я-то хотя бы убивала издалека.

А теперь устроила ему пытку: тревожу его призраков. Пора завязывать.

– Элвин?

– Да?

– Мы с тобой идем в бар. И на сей раз, когда будешь укладывать меня спать, пожалуйста, сними с меня обувь. Я не могу спать в обуви! На следующий день ноги отваливаются. В конце концов, это просто негигиенично!

– Принято, – отзывается он с грустной и благодарной улыбкой.