Эра Бивня - Рэй Нэйлер

у них в конторе, чтобы при необходимости они могли найти меня в любой точке земного шара. «Аккуратней с этой малышкой, – сказал тощий лаборант, вручая мне супертрекер. – Данную технологию мы пока не воспроизвели, это оригинал с тарелки. Таких пар всего шесть. Каждая стоит больше, чем здание лаборатории вместе со всем оборудованием. В сущности, это самое дорогое, что у нас есть. После нейросканера… и вас».

– Ага. Постарайтесь об этом не забывать, – сказала я.

Вот как Элвин сумел меня найти в тот день. Благодаря супертрекеру – поводку, на котором меня держало правительство. Мы сразу вернулись в «ОпсЛаб», и моему дню на пляже пришел капут.

Объект уже подключили к нейросканеру и огородили белыми ширмами. Важно, чтобы я его не видела – так меньше ложных срабатываний. Из-под ширм к моему креслу тянулись толстые кабели в резиновой оплетке.

Кресло по моей просьбе модифицировали и сделали более удобным – где-то добавили мягкости, где-то подкрутили, но, черт подери, эта штуковина до сих пор выглядела как стоматологическое кресло, а шлем – как стационарный фен из салона красоты, спроектированный испанской инквизицией.

– Может, покуришь сперва? Успокоишь нервы? – спросил Элвин, когда меня уже подключали.

– Часики тикают. Не будем тянуть.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Бар расположен в высоком здании, этаже на двадцатом. Я – женщина. У меня длинные руки, тонкие кисти и алые ногти. Я тереблю спичечный коробок: постукиваю им по скатерти то одним углом, то другим. Гляжу в окно, то и дело кошусь на сцену в углу, где играет джаз-банд. Напротив меня за столиком сидит мужчина, но я на него не смотрю.

– Дженис, – говорит он. – Ты меня слушаешь? Ты все неправильно поняла.

Я встаю и иду через комнату, глядя прямо перед собой. Видимо, я хорошо знаю это место и легко в нем ориентируюсь. Захожу в женский туалет, но в кабинку не иду. Приближаюсь к зеркалу, приглаживаю непослушную прядь волос и открываю сумочку, чтобы поправить макияж. Хотя поправлять особо нечего: у меня безупречная кожа, прохладная и бескровная, как у мраморного бюста. Это лицо и так было совершенным, а пудра превратила его в неподвижную маску.

Так, петля в петле: очередное воспоминание. Зеркало и раковина женского туалета, где я подкрашиваю губы, не исчезают, а как бы отходят на второй план. Сама же я оказываюсь в квартире. Темно. За окном только что пролетел терраплан – разбудил меня. Поворачиваюсь на другой бок, протягиваю руку. Кровать большая, рядом много свободного места. Я резко сажусь в темноте. Накатывает паника. Иду в гостиную. У окна замечаю силуэт мужчины, подсвеченный уличными огнями. Он что-то шепчет в ладонь, которую поднес к самым губам. Замираю на месте. Он стоит футах в десяти от меня, но моего присутствия не замечает.

– Девятнадцать, – шепчет он по-русски. – Двадцать один. Семь. Конец передачи.

И третья петля: я одновременно в женском туалете, прижимаю салфетку к накрашенным губам, и в темной гостиной, в десяти футах от мужчины, который что-то шепчет по-русски в ладонь. А еще я в постели, в той же квартире, но в другое время, и сквозь стенку слышу, как кто-то говорит: «Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи». Я лежу с открытыми глазами и смотрю на прозрачные, подсвеченные фонарями занавески.

Стук в дверь. Внутренние петли рушатся, я возвращаюсь во внешнюю.

– Уходи, – говорю я. – Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

– К твоему сведению, – шепчет голос из-за двери, – в этой истории хорошие – мы.

Едва успеваю заметить краем глаза движение двери. Шипит газ. Я падаю в чьи-то объятия.

– Никто из нас этого не хотел, – доносится сквозь противогаз чей-то голос.

Петля растягивается, почти рвется, но обрывки остаются… Темнота. Рев двигателя терраплана. Я в мешке из какой-то грубой ткани, связана по рукам и ногам. Очень холодно. Мокро и тесно. Играет радио. Сердце уходит в пятки, когда терраплан резко кренится. Провалы в памяти. Голос говорит по-русски: «Надо нам просто найти другой вход». Я падаю. Ветер сквозь мешковину. Сокрушительный холод. Тьма, вода и клаустрофобия. Опять провал, недостающий фрагмент. Затем ужасная боль, и я поднимаюсь…

Я в баре. Окна во всю стену, оклендский порт. Двадцатый этаж…

КОНЕЦ ПЕТЛИ, подаю я сигнал.

– И это всё?

Специальный агент Лейк из ФБР снимает казенные очки и потирает переносицу. Я хорошо знаю этот его жест – лучше, чем хотелось бы. Мы проходили это трижды.

Я стою у окна, смотрю на лепестки вишни во дворе. Их много в воздухе и на земле. Настоящий розовый ковер. И еще столько же осталось на дереве – словно оно собирается цвести весь год, целую вечность. Однако я знаю: скоро вишня покроется пышной листвой и лепестков не останется. То, что кажется вечным, непременно заканчивается.

– Это же не магия, – говорит Элвин, расхаживая по комнате. – Петли открывают нам доступ к воспоминаниям, но мы не выбираем, к каким именно. Иногда нам везет. Петли попадаются крепкие, материала в них на целые дни: множество подробностей, почти нет пробелов. Увы, это скорее исключение. Одна-две петли из сотни. Обычно мы получаем примерно такую картинку, как сейчас: короткие обрывки последних воспоминаний, рассыпающиеся буквально на глазах. Если очень повезет, объект обратит внимание на деталь, которая даст нам зацепку. К сожалению, люди редко запоминают то, что важно для следствия.

– Значит, ей придется вернуться и добыть больше информации. Нам нужны ответы. Это фиаско! За что мы вам платим?!

Похоже, дело серьезное: Лейк напуган. Подобно большинству мужчин, если его напугать, он начинает злиться – совсем как мальчишка.

– Вы платите чертовски много, – отвечаю я. – Тем не менее Элвин прав. Мы используем – видимо, не по назначению – технологию, которую так и не поняли. Петли убивали всех, кто пытался по ним ходить. Получается, я – единственная обезьянка, которая знает, какие рычаги нажимать. Впрочем, вам повезло: я готова попытаться еще раз. Работа есть работа.

Элвин хочет возразить, но я останавливаю его жестом.

– Однако вы должны знать, агент Лейк: петли не восстанавливаются. Наоборот, с каждым разом они разрушаются все сильнее. Меняются с каждым новым вхождением.

– В смысле?

Лейк раздосадован. Думал, наверное, что это как торговый автомат с сигаретами: дергаешь ручку и получаешь пачку любимой марки.

Элвин косится на меня, и я киваю. Пусть пояснит. Мужчины любят пояснять.

А я тем временем полюбуюсь вишневым цветом. Мысленно продолжаю проигрывать в голове чужие воспоминания, пытаюсь узнать новые подробности – увидеть краем глаза чье-то лицо, услышать