Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– О’кей.

Элвин всегда держит слово. Ночью я просыпаюсь – на часах три тридцать шесть утра. На мне нарядное платье в мелкую клетку, зато одеяло подоткнуто, а туфли стоят на тумбочке у кровати. Голова почти не болит: я еще слегка пьяна, но вряд ли я успела много выпить. После рабочей сессии усталость срубает меня примерно после третьей рюмки. Элвин наверняка нес меня в номер на руках. Приятно представлять эту картинку: будто чудовище Франкенштейна собирается швырнуть маленькую девочку в колодец. Думаю, соседи оценили.

Я поднимаюсь и в темноте бреду к ванной. Уже там, встав к раковине, я дергаю цепочку и включаю свет. Лицо в зеркале помятое и уставшее, но это мое лицо: узнаю свои темные еврейские брови и красивый, основательный еврейский нос. Обожаю и нос, и брови, и все свое лицо, и целый каскад стихов и песен моего народа, что пляшет в моих генах подобно разворачивающемуся свитку Торы.

Нас пытаются истребить тысячелетиями, однако мы не сдаемся. Фашистам это почти удалось, но мы их разбили. Это дорогого стоит. Освобождение узников концлагерей, спасение целого народа – уже хотя бы поэтому не все было напрасно.

Я знаю, что мне опять снилась война, потому что сейчас я вижу ее вокруг. Будто стены ванной – всего лишь стеклянные мембраны между мной нынешней, живущей на острове Аламеда в Калифорнии, и мною прежней.

Это моя собственная петля: миг, в который я возвращаюсь снова и снова. Унтер-ден-Линден, осень 1944-го. Ветер несет по дороге палые листья. Волосы у меня убраны под шлем, лицо перемазано сажей.

Вот оно, несовершенство человеческой памяти: я вижу себя со стороны, как в кино – под невозможным углом, который мог придумать только мой разум в извращенном стремлении сделать эту сцену эффектнее. Я выбираюсь из своего джипа, чтобы ясным осенним днем полюбоваться желтыми листьями. Война кончилась, уверены мы все, Гитлер капут. Никто пока не знает, что очень скоро союзники поссорятся и война продлится еще год: Паттон, союзные войска и остатки немецкого вермахта – так называемая Свободная немецкая армия – совместными усилиями вытурят Красную армию из Чехословакии, Польши и Пруссии, с Балкан и из стран Балтики. А потом война продолжится в Тихом океане: Япония капитулирует, а мы объединимся с Чан Кайши и устроим кровавую расправу над китайскими коммунистами.

Но здесь и сейчас, на Унтер-ден-Линден, царит мир. Осенняя листва прекрасна, а в конце аллеи виднеются Бранденбургские ворота. Возле их ступеней остановилось несколько джипов с американскими солдатами. У двух из них камеры, они фотографируются, чтобы отправить снимки семьям. Гогочут и дурачатся, как дети, – да они и есть дети, и до чего же им приятно наконец-то сбросить маски войны! Я медленно иду в их сторону, словно во сне, а листья вздымаются и кружат у моих ног. Я присоединюсь к солдатам, буду смеяться и радоваться жизни вместе с ними. Все будет хорошо. Город здесь тих – лишь откуда-то издалека доносится гул моторов, весело кричат победители да сухо шуршит листьями осенний ветер.

А потом я оборачиваюсь и вижу их: свои следы, ведущие от джипа к тому месту, где я стою. Под тонким слоем огненных листьев они глубоко вдавлены в пепел последних защитников Берлина – этот пепел покрыл весь город плотным дюймовым слоем. И я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить собственный крик.

В своей ванной я делаю то же самое – прикрываю рот, хотя кричать я давно перестала. Хотела бы я, чтобы эта петля распалась, как остальные, – но нет. Она проигрывается вновь и вновь, бесконечно. Если когда-нибудь мой мертвый мозг подключат к нейросканеру, я стану одной из тех редких подопытных, у кого сохранились сотни воспоминаний – материала хватит на целые повести и романы.

Хочу повернуть краны и пустить воду – попытаться смыть с себя все дурное, – как вдруг слышу щелчок замка на входной двери, и та с тихим скрипом отворяется. Медленно.

Нет, я не замираю, как в кино, с идиотской гримасой ужаса на лице: первым делом гашу свет в ванной. Глаза не сразу привыкают к темноте, но свой дом я знаю хорошо. Избегая скрипучих половиц в коридоре, я тихо прокрадываюсь в спальню, где у меня припасен маленький неприятный сюрприз для любого незваного гостя. Из того конца коридора, где расположена лестница, доносится скрип второй ступеньки.

Я почти у спальни, когда меня настигает край силового поля от лучевой пушки: пробив каждую пору моего тела, он отрывает меня на дюйм от пола и скручивает в узел нутро. Я теряю равновесие и лечу на пол. Внизу вспыхивает свет – ослепительно-яркий. Даже отраженный от стен, он просвечивает насквозь каждый предмет в коридоре, как рентгеновское излучение. Я падаю на колени, едва успев выставить перед собой руку.

Доля секунды – и раздается голос Элвина:

– Сильвия? Это ты?

– Элвин?

– Все хорошо, Сильвия. Можешь спускаться.

Элвин стоит у подножия лестницы с длинной лучевой пушкой в руках – одной из новейших моделей. Военные техники пытались сделать ее менее громоздкой, но она все равно выглядит как помесь пылесоса «Кирби» с решеткой от терраплана «меркьюри». Элвин без очков, со взъерошенными волосами – он спал внизу на диване и сейчас выглядит как двенадцатилетний мальчишка, которому приснился ночной кошмар.

На стене, примерно на середине лестничного пролета, видны два человеческих силуэта: лучевая пушка превратила их в пепел и впечатала в мои обои. Злоумышленники были в шляпах, а тот, что шел первым, как раз обернулся ко второму, хотел его предостеречь. Видны даже очертания их пистолетов – прямо застывший кадр из фильма.

То, что осталось от злоумышленников, теперь парит в воздухе над лестницей, опадает белыми хлопьями на мою мебель в гостиной.

– Это был агент Лейк, – говорит Элвин. – И его подельник – может, как раз тот тип с газовой пушкой из женского туалета.

– Ты ночевал здесь, – отзываюсь я, не придумав ничего лучше.

– Да, у меня было дурное предчувствие. Решил на всякий пожарный остаться у тебя и лег на диване.

Я опускаю глаза на его лучевую пушку.

– Смотрю, ты неплохо подготовился.

– Ага. Предчувствие было дурное. – Он кладет пушку на журнальный столик. – Я выносил тебя из бара, когда случайно увидел в окне то дурацкое щегольское пальто агента Лейка. Он что-то высматривал в соседнем баре. В одиннадцать вечера. Я заподозрил неладное, уложил тебя баиньки, уехал, бросил машину в нескольких кварталах отсюда и тихонько вернулся.