Эра Бивня - Рэй Нэйлер

потому что мозг отказывается верить, что это покойники. Кажется, они вот-вот встанут и пойдут по своим делам. Подсознательно мы готовимся увидеть кишки, мозги и лужи крови, а не целых и невредимых мертвецов. Кто-то из проезжавших мимо сердобольных водителей прикрыл девочку пиджаком, словно боялся, что она замерзнет.

На место крушения приехали полицейские и пожарные. «Скорая» приземлилась недавно, хотя врачам здесь делать было уже нечего – лучше бы прислали судмедэкспертов. С них и стоило начать. В авариях с участием террапланов выживших не бывает.

Элвин Гринли похлопал меня сзади по плечу, и я на радостях чуть не кинулась к нему с объятиями. Наконец-то настоящий живой человек, в очках в черепаховой оправе и стильном, шитом на заказ полупальто. Не труп, от одного вида которого оживают твои худшие воспоминания о войне.

– Здорово, Сильвия! – сказал он и помедлил, увидев выражение моего лица. – Ого… Да ты, никак, рада встрече?

– Надеюсь, ты ведешь дневник. Потому что больше такого не повторится.

– Непременно все зафиксирую для потомков. – Он расплылся в улыбке. – Слушай, прости, что не даю тебе покоя… Ты опять нужна нам в лаборатории. Дэн поедет на твоем «мерке», а ты со мной. Поговорим по дороге.

Мы полетели обратно в лабораторию. Стоял очередной псевдоосенний день, какие часто бывают в Калифорнии. Осень здесь наступает раз пятнадцать в году, побудет три-четыре ясных, прохладных, свежих денька, а потом ее сдувает зимним ветром – или весенним, или летним. Причем в любом порядке. Даже дубы иногда путаются, скидывают все листья, готовясь к зиме, а зима так и не приходит. Иные не сбрасывают листву никогда. Почему бы и нет? В Калифорнии народ может разгуливать в шортах посреди зимы или надевать куртки в июне. Словом – бардак. Люди почти непрерывно улыбаются, и никто к востоку от Сьерра-Невады не понимает почему. Они носят в своих сердцах пронизанные солнцем печали, которые возможны только здесь.

Сама я из Бостона и люблю, когда времена года и люди вокруг предсказуемы и не налетают на тебя внезапно, словно зимний циклон в разгар лета. Однако за хождение по петлям очень неплохо платят, поэтому Калифорния, люблю я ее или нет, стала мне домом.

Я училась на последнем курсе психфака в университете Беркли, когда пришла подрабатывать в «ОпсЛаб». Они набирали добровольцев для участия в эксперименте с петлями. Я увидела их объявление на столбе рядом со зданием студенческого союза. В те послевоенные годы лаборатории на кампусе множились как грибы после дождя: только ленивый не проводил какие-нибудь опыты в надежде освоить ту или иную новую технологию. Я уже приняла участие в целой куче психологических экспериментов: за них хорошо платили, а деньги мне были нужны.

Технический бум в Калифорнии – заслуга гениального Рузвельта. Он сразу смекнул, что правительство в одиночку не потянет разработку всех технологий с тарелки. Поэтому военные и ФБР приберегли кое-что для себя, а остальное после войны отдали на откуп университетам. Университетские лаборатории патентовали изобретения и продавали права на их коммерческое использование крупным компаниям. Так началась вторая золотая лихорадка. Вскоре оказалось, что одной половиной штата владеет Калифорнийский университет в Беркли, а второй – корпорации «Локхид Боинг Дуглас» и «Белл Ай-би-эм». Все исполняли один и тот же танец. Мы прозвали его «тустеп Золотого штата». Шаг первый: поступи в университет Беркли по программе для ветеранов войны и получи диплом инженера. Шаг второй: устройся на работу в одной из «промышленных отраслей».

Я поступила в университет, как и все, только выбрала не инженерию, а психологию. Многим мой выбор показался странным: в конце концов, я служила в технологических войсках генерала Хеди Ламарр, слыла там вундеркиндом, занималась пусконаладкой систем наведения лучевых пушек. Однако после войны мне не захотелось возвращаться к инженерному делу. Возможно, во мне что-то сломалось после случившегося – после того, что мы творили в Берлине, Варшаве и Кенигсберге. Возможно, думала я, если освоить нужные инструменты, я сумею это сломанное починить.

Десять студентов отправились в лабораторию «ОпсЛаб» тем ясным майским утром, и все рассуждали примерно так же, как я: это просто очередной эксперимент. Легкие деньги.

Когда несколько часов спустя с меня сняли шлем нейросканера, я тряхнула головой, ответила на вопросы ученых и вышла во внутренний дворик. Закурила «Лаки страйк» и села под вишню. Руки тряслись так, что я с трудом подносила сигарету к губам. В голове крутился всякий бред.

Мимо пробежал лаборант в белом халате. Потом еще один. И еще. Я просто сидела и курила. Вишня стояла в полном цвету. Ее бело-розовые лепестки танцевали в воздухе.

– Меня зовут Сильвия Альдштат, – твердила я снова и снова себе под нос, не переставая курить. – Я – Сильвия Альдштат, и больше никто. Больше никто.

Несколько минут спустя завыли сирены.

Остальные девять студентов-добровольцев погибли.

Так началась моя карьера пилота-петлепроходца. Технологию разрабатывала правительственная лаборатория «ОпсЛаб». Штука была полезная, хоть и жуткая, вот только пользоваться ею никто, кроме меня, не мог. Все умирали. Ученые так и не поняли почему, но на всякий случай не стали набирать новых добровольцев.

Я ходила по петлям для УСС, параллельно получила диплом и начала писать диссертацию. Увы, я так и не поняла, как починить то, что во мне сломалось.

В работе пилота-петлепроходца есть много плюшек. В лабораторию я приходила не чаще двух-трех раз в месяц, а платили за это столько… В общем, о деньгах я могла больше не думать.

Потом меня попытались завербовать в УСС, но я сказала, что предпочитаю и дальше работать на вольных хлебах, – и ушла. Им не нравилось иметь фрилансера в своих рядах, однако поделать с этим они ничего не могли. Других желающих занять мое место не было.

Хождение по петлям отнимало много сил. На следующий день после сессии я могла только лежать в кровати, больше ничего. Зато теперь моя кровать стояла в фешенебельном доме на острове Аламеда, аккурат напротив Сан-Франциско. Садом и хозяйством занимались приходящие садовник и домработница, а на крыше была личная посадочная площадка для моего терраплана. Справившись с чудовищными головными болями, я садилась в вишневый «меркьюри» с откидным верхом и летела на пляж, где не было ни души: все неудачники сидели на работе. На безлюдном берегу океана мне казалось, что ради такого можно потерпеть головные боли, спутанность сознания и прочие радости.

У ребят и девчат из «ОпсЛаб» было ко мне единственное требование: чтобы я всюду носила с собой супертрекер – небольшой приборчик размером с футляр для губной помады. Второй такой лежал