Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Химмет помотал головой. Он так и не чувствовал левой стороны лица.

– Я не ищу неприятностей, честное слово. Стараюсь жить тихой размеренной жизнью.

– Что ж. – Доктор Кахраман наклонилась и посветила Химмету фонариком сперва в один глаз, потом в другой. – Плохо стараетесь. Попробуйте медитировать. Вы уникальны, Химмет. И ваши проблемы тоже уникальны. Сложно лечить то, что не имеет прецедентов в истории медицины.

– Повреждения… необратимы?

– Вряд ли. Ядро – само сознание – не пострадало. Проблемы возникли в проведении нервных импульсов к мышцам конечностей и лица. Думаю, это можно исправить. Но вы молодец, что пришли сразу, пока не стало хуже. Побудете в клинике несколько дней. Терминал под запретом. Строгий постельный режим.

– Доктор?

– Что?

– Вы не узнавали насчет новой оболочки? Настоящей? Если дело только в деньгах, думаю, я мог бы открыть сбор… Люди еще помнят мою историю. Можно запустить кампанию по сбору средств.

– Такой стресс точно прикует вас к кровати. В лучшем случае. Но дело даже не в этом. Мы не можем вытащить вас из этой оболочки. Не существует систем, предназначенных для переноса сознания из тела андроида в иные формы жизни. Выгрузка сознания вообще не входила в планы ученых, от этого есть даже встроенная защита. Невозможность копирования коннектома означает, что он должен оставаться в той оболочке, которая для него разработана. Всегда. Ваш случай поистине уникален. Единственное человеческое сознание, загруженное в тело андроида.

– Билет в один конец.

– В то время и в тех условиях иного выхода не было, Химмет. В полевом госпитале не оказалось свободных оболочек. Вам крупно повезло, что нашелся пустой андроид. Если бы на тот момент его уже активировали, ваше сознание некуда было бы загрузить. Это спасло вам жизнь.

– Разве?

– Мы с вами разговариваем, не так ли? Какие еще нужны доказательства?

Во дворе клиники был разбит небольшой сад. Странное место: крошечный дворик между двумя высотными зданиями, узкий, как колодец. Солнце туда почти не проникало. Даже в жару там было прохладно и темно. Все заросло мхом и лишайниками, наперстянками, хаконехлоей и крапивой. Посередине стоял искусственный пруд, выложенный кирпичом, в котором жили несколько упитанных сонных карпов.

Каждое утро доктор Кахраман приносила Химмету буханку черствого хлеба и отправляла его на улицу.

Воробьи быстро прознали о новом кормильце и поутру слетались во двор, оккупируя все окрестные подоконники. Когда Химмет выходил, они спускались на мшистую землю и занимали боевые стойки, готовясь сражаться друг с дружкой за хлеб.

Шел третий день восстановительной терапии. Химмет начал чувствовать почти все лицо и мог двигать руками и ногами. Осталось лишь легкое покалывание в мышцах.

Он разломал буханку на куски и сложил их кучкой на бумажном пакете, в котором доктор принесла хлеб.

Когда пятнадцать лет тому назад он очнулся после бомбардировки Белграда в больничной палате, вокруг не было ни души. Как потом выяснилось, из полевого госпиталя его перевели в клинику при Институте. Научившись ходить – коннектом далеко не сразу прижился в новом теле, потребовались месяцы реабилитации, – он начал проводить время здесь: сидел на скамейке и кормил птиц.

Тогда, как и теперь, доктор Кахраман каждый день покупала ему в пекарне вчерашний хлеб, и он спускался во двор кормить местных воробьев.

Раньше он не замечал птиц. Нет, не так: он замечал их, ведь они всегда были рядом как фоновый шум, однако по-настоящему их не видел. Здесь, во дворе клиники, он научился наблюдать за ними. И любить. Особенно ему пришлись по сердцу самые простые воробьи, эти городские падальщики, невидимые – голуби и те заметнее, – но вездесущие.

Остальной мир растворялся, когда Химмет наблюдал за их прыжками и драками. Они увлеченно строили козни друг против друга, боролись за место, объединялись в союзы, чтобы оттеснить более упитанного и удачливого соперника, – и никто при этом не страдал. В конце концов буханка исчезала, весь хлеб съедался, и каждому обязательно доставалось хоть несколько крошек. Пищи хватало всем, кому-то меньше, кому-то больше. Потому нельзя было сказать, что в основе воробьиного общества лежала конкуренция. Скорее, то была игра: сложная, с затейливыми правилами, однако добрая и даже эгалитарная.

Когда Химмет приходил во двор, его часто мучили боли. Не все нейронные связи работали как положено, и доктор Кахраман подвергала его новым и новым процедурам. Если бы новое тело умело плакать, он плакал бы. И, разумеется, боль была не только физическая: его захлестывало с головой чувство неизмеримой утраты. Он лишился всего, с чем пришел в этот мир, – собственной плоти и крови. Что же он теперь такое?

На второй неделе того непростого первого этапа реабилитации к нему пришел Сезгин. Он сел рядом с Химметом и принялся молча кормить воробьев. Сезгин приехал на побывку и был в парадной форме. Только в таком виде андроиды и могли свободно перемещаться по городу, даже бывать в тех кварталах, куда вообще-то андроидам путь заказан. Военная служба словно аннулировала предрассудки и позволяла отчасти пренебрегать законом. Тем не менее не всегда: в Галате однажды облили бензином и подожгли одного ветерана в орденах и новенькой форме.

Некоторые люди считали, что андроиды ничем не могут искупить самого факта своего существования.

Вот почему Сезгину непросто было навестить в больнице друга, которому он спас жизнь. Поездка на Текрее, среди людей, от которых можно ждать чего угодно, была сопряжена для него с большими рисками.

– Не знаю, что тебе сказать, как помочь примириться с новой жизнью, – произнес наконец Сезгин. – Сам я не представляю, каково это – быть не собой. При этом ты не совсем такой, как мы. И все же в глазах окружающих ты именно андроид. И поверь, этого достаточно. Люди способны издалека отличать андроида от человека. Это какой-то встроенный сенсорный механизм. Скрыть наши отличия невозможно. Они всегда безошибочно определяют, кто есть кто. Но именно эта инаковость нас и связывает. Мы – семья, и теперь ты один из нас.

Один из нас.

Он начал замечать больных и раненых воробьев: беспалых, бесхвостых, с подбитыми крыльями.

Когда Сезгин приехал к нему в третий раз, Химмет спросил:

– Видишь того воробья, без лапки?

– Вижу.

– Думаешь, его можно починить?

Он ждал, что Сезгин отшутится или просто отмахнется от этой идеи, однако тот долго сидел и обдумывал вопрос Химмета. А потом сказал:

– Непростая задача. Понадобится очень хороший техник-протезист. И ветеринар. Они должны работать сообща. Расходы будут немалые: протезы изготавливаются по индивидуальным меркам. Тем не менее это осуществимо.

– Сколько понадобится денег?

Сезгин назвал примерную стоимость работы