Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– Понятно, почему у него грустные глаза, – я почему-то перехожу на шепот. Мир вокруг будто плавится; у меня начинает кружиться голова. Я закрываю глаза и заканчиваю мысль: – Знаешь, это один из лучших рисунков, которые я видела. Он как будто живой. Я бы хотела, чтобы он ожил.

Она молчит, проводя пальцами по нарисованному лицу. Ее рука совсем близко к моей, и внезапно нас будто бьет током: мы одновременно отдергиваем руки и с удивлением смотрим друг на друга.

– Электричество, – говорю я.

Звенит звонок.

– Пора идти, – говорит она.

Пар больше нет. Мы доходим до выхода из аудитории вместе, а там молча расходимся в разные стороны. Сделав пару шагов, я почему-то оборачиваюсь. Она смотрит мне вслед.

– Увидимся, – говорит она, не сводя с меня взгляда.

– Будь аккуратна, – почему-то ляпаю я и тут же поправляюсь: – До встречи.

На следующий день она не приходит. И на следующий тоже. Потом заболеваю я – быстро и тяжело, с непонятной болью, с обмороками и ощущением непередаваемой легкости после болезни. На учебу я возвращаюсь через неделю. Виолетта появляется одновременно со мной – все такая же черная и закрытая. Мы даже не здороваемся, но у меня в кончиках пальцев застыло странное ощущение, будто бы у нас есть одна тайна на двоих. Не знаю, что она думает обо всем этом, но я решаюсь аккуратно выспросить ее номер телефона у старосты. Просто на всякий случай.

* * *

Трубку она берет почти сразу, после второго гудка. Кара даже не успевает сигарету достать; замирает посреди движения, неловко хватаясь за карман.

– Алло.

– Привет.

Трубка молчит секунду, потом будто спохватывается:

– Да, привет. Рада тебя слышать.

Серьезно? Рада слышать? Заготовленный сдержанный тон и колотые фразы тают как льдины от глобального потепления. Так же неотвратимо – и так же страшно.

– Неожиданно. Значит, ты в Москве, – Карина выталкивает слова тяжело, словно камни ворочает.

– Да. Да. Я заходила вчера к тебе в бар. Значит, тебе передали записку.

Записку. Да, эти ее записки Карине хорошо знакомы. Она находила их повсюду: в собственной сумке, в тарелке с тирамису, в кармане, в сигаретной пачке вместо фольги, а потом – на подушке, на своей кухне, в ванной. Для Виолетты это всегда было естественнее, чем написать пару фраз. Еще одна особенность, которая не имеет права на жизнь в мире Карины.

Раньше она бы спросила…

– …И как тебе?

Каре кажется, что этот голос звучит в ее воспоминаниях, но это всего лишь шайтан-мобильник.

– Как всегда. Очень естественно.

* * *

– …Очень естественно.

Мы сидим вместе после пар в каком-то дворе. Она показывает мне свой новый рисунок, я знакомлю Виолетту с коричным сидром – напитки уже тогда начинают меня привлекать. Она совершенно не понимает алкоголь, но внимательно слушает, когда я рассказываю ей, что каждый человек – он как напиток. Например, наш профессор по зарубежной литературе – чистый английский эль: минимум пены (ничего лишнего) и глубина вкуса (знаний). Сама Виолетта ассоциируется у меня с ромом: – в ней смешана сладость и горечь, пряность и приторность. При этом такие, как она, никогда не станут моветоном: она воплощение свободы. Для себя я выбираю аналогию с виски – конечно же, хорошим, односолодовым, вроде двенадцатилетнего Glenlivet. Виолетта соглашается:

– И пьянишь крепко.

Я никогда не видела, чтобы люди краснели так красиво.

Теперь я – главный поклонник ее творчества. Я знаю наизусть истории всех ее персонажей и могу рассказать о каждом штрихе в любом из ее рисунков. У нарисованных рукой Виолетты людей редко бывают счастливые легенды. Они все такие же, как она – надломленные, но сильные, резкие, иногда почти страшные, но очень тонкие и настолько реальные, что мне кажется, будто я встречала их на улице.

Наверное, именно из-за этого странного чувства, что ее персонажи слишком реальны, мы не сразу замечаем, как они действительно оживают.

В тот вечер она провожает меня до остановки. Я всегда езжу на автобусе, она – как дочка банкира – исключительно на такси, в котором отец открыл ей безлимитную карту. Виолетта всегда предлагает подвезти меня, но я отказываюсь. Не могу точно определить причину: просто мне кажется где-то на периферии сознания, что мы вряд ли доедем до моего дома. Скорее, окажемся у нее, будем говорить всю ночь напролет. И этот, по сути, безобидный шаг словно сотрет оставшиеся между нами прозрачные границы. С каждым днем мы просачиваемся друг в друга все больше, словно окрашивая себя в чужой цвет: она перестает носить исключительно черное и снимает свои подростковые готические атрибуты, я отказываюсь от шумных посиделок в незнакомых компаниях; она начинает читать книги, которые прочла я, я собираю в плейлисте музыку, которую никогда не слушала раньше. Это похоже на игру в морской бой; разница только в том, что здесь нет проигравших. Мы поглощаем корабли друг друга и с легкостью сдаем свои позиции. Но чем больше моих кораблей тонет, тем больше я замечаю, что становлюсь болезненно зависима от нее, от ее времени, от того, что она выделяет меня среди других. Это уже не симпатия хороших знакомых и даже не просто дружба: мы с ней словно становимся одной крови, сестрами поневоле. Странное родство: словно мой состав ДНК изменяется на приближенный к ее. Или так думаю только я, и только я ловлю в себе первые мгновения неконтролируемой жажды быть для нее роднее всего?

Мне страшно не увидеть ее на занятиях. Она не засыпает без моего звонка. Мы всего лишь наблюдаем жизни друг друга, но у меня ощущение, что жизнь Виолетты так или иначе принадлежит мне.

Теперь таких сов у меня целая коллекция.

Нас также сближает ненависть к нашему маленькому провинциальному городу. Мы обе чувствуем себя пассажирами в зале ожидания перед самолетом: ее – в Европу, моим – в Москву. Но пока мы примиряемся с городом, и у нас это получается только из-за друг друга. Мы часами бродим по купеческим улочкам и клеймим их своими тенями, переписывая две отдельные истории в одну – общую. А потом, переглянувшись, разъезжаемся – она на такси, я на автобусе.

Я расплачиваюсь с водителем и занимаю любимое место у окна, чтобы иметь возможность напоследок окинуть взглядом невысокую девичью фигуру. Виолетта уже перебежала дорогу, я успеваю понаблюдать, как она