Совиное гнездо - Камилла Лысенко

Ее голос я заметила внезапно, и он катастрофически не вязался с образом закомплексованной и упакованной в черное неформалки. Этакая патока с перцем; каждое слово – как отравленный шоколад. Человек, обладающий таким богатством, априори не может быть посредственностью, идущей за толпой или модным течением. У него всегда и на все есть свое мнение, и ярлыки слетают с него так же быстро, как падает цепочка домино, – стоит только ковырнуть в правильном направлении.

Она читала вслух какой-то тупой текст про образовательную систему в Великобритании, а мне виделись раскаты грома над Темзой и темный горький эль, в котором отражается камин. Это было странно: я тогда не склонна была прислушиваться хоть к чему-то на парах, предпочитая перебрасываться записками о грядущей попойке со своей масштабной компанией. Но этот голос вынудил меня оторваться от обсуждения спиртного и приглашенных и обратить свое внимание на «вампиршу», как ее прозвали на курсе.

Я и сама не поняла, что меня так задело. Ну гот. Или как там их называют, которые во всем черном и с крестами-черепами? Постоянно молчит, ходит особняком, где и когда питается – непонятно, потому что в студенческой кафешке я ее никогда не видела. Восемьдесят процентов времени что-то чертит в тетради или слушает музыку. На посвят первокурсников не пошла, физкультуру пропускает, но остальные пары посещает стабильно. Стабильнее, чем я.

Зовут Виолетта. Моя однокурсница.

На этом объем информации исчерпан.

Но что-то в ней не давало мне покоя. И я решила справляться с непонятным как всегда – наскоком. Поэтому просто плюхнулась рядом с ней на следующей паре и стала беззастенчиво ее рассматривать.

– Что? – напряглась она, быстро закрывая тетрадь.

– Ничего. Решила сесть с тобой. А то ты постоянно одна.

– Я в благотворительности не нуждаюсь.

Характер у нее не сахар, это очевидно. Но и мой – не мятный пряник.

– Отлично! Потому что я не служба помощи одиноким.

– Тогда почему ты еще здесь?

Я демонстративно перегнулась через верхнюю парту поточной аудитории.

– Потому что отсюда прекрасный вид на лысину профессора. Это доставляет мне эстетическое удовольствие. Тебе мешает моя любовь к прекрасному?

– Странные у тебя понятия о прекрасном, – фыркнула Виолетта. – Ну да ладно. Сиди уж.

Я с трудом удержалась от язвительного «Спасибо, моя госпожа». Нахальная летучая мышь! Я вообще единственная, кто сподобился подняться на эту верхотуру к ней, ценила бы!

На самом деле, я была впечатлена. В первом раунде определенно была ничья.

Первую половину пары она упорно слушала музыку и даже не пыталась открыть тетрадь. Мне было почти досадно: говорить с человеком в наушниках – нереально, что она там чертит – не видно. В общем, время «на разведку» потрачено зря. Стоило мне подумать это, как рядом раздался вздох.

– Черт… У тебя нет случайно зарядки для телефона?

Зарядка у меня была.

– Не-а.

– Жаль… – снова вздохнула она и уткнулась взглядом в стол. Я решила подождать и не прогадала: через пару минут она раскрыла тетрадь и стала что-то лениво закрашивать черной ручкой.

Следующие десять минут я упорно рисковала заработать себе косоглазие, пытаясь незаметно разглядеть, что она там чиркает. Но кроме куска черной бумаги не видела ничего. В конце концов я сдалась и максимально непринужденно протянула:

– Ты рисуешь?

Она вздрогнула – видимо, совсем забыла про меня. Осторожно, низким голосом, будто роняя слово в воду, она ответила:

– Да.

– Это здорово. Я вот совершенно не умею рисовать. Честно, я круг без монетки не нарисую.

– Быть не может.

– Да серьезно! – я чувствовала, что на правильном пути. – Давай так. Ты даешь тему, я за пять минут рисую что-то по этой теме, а ты смотришь. Если ты признаешь, что из меня Пикассо, как из рыбы певец, то показываешь мне свой рисунок.

– На фига тебе мой рисунок? – недоуменно спрашивает она и вдруг хмурится. – Ты смухлюешь.

– Поверь, мухлевать мне не придется, – фыркаю я.

Она секунду думает.

– Ладно. Нарисуй мне… Нарисуй мне сову.

– О! Я очень люблю сов! Засекай, – восклицаю я и берусь за ручку.

Я представляю себе птицу и честно стараюсь изобразить контур ее тела, но у меня получается что-то среднее между мешком и презервативом. Я слышу, как Виолетта фыркает, наблюдая за мной, но не отвлекаюсь, пририсовывая сверху что-то вроде приплюснутого колобка – голову. Клюв – это просто, треугольник. С глазами сложнее; я не врала, когда говорила про круги с монетками. Ладно, подрихтуем бровями. Они же есть у сов? Сойдет. Теперь крылья. Правое крыло получается громоздким кабачком; левое – маленьким и похожим на расческу. Я тщетно стараюсь выровнять их хотя бы по размеру, когда Виолетта, уже хихикающая не скрываясь, говорит:

– Время. Хватит, хватит. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то настолько изощренно переводил бумагу.

– Это ты еще мой почерк не видела, – гордо говорю я. – Ну что? Признаешь?

Она улыбается, и мне почему-то важно, что причина этой улыбки – я.

– И хотела бы соврать, да ты мне просто выбора не оставила. Ты действительно худший художник в мире.

– О, ты мне льстишь, – закатываю глаза я. – Ну давай! Показывай! Я оплатила твой триумф своим позором!

Она медлит секунду, не решаясь, но потом все-таки поворачивает ко мне тетрадь.

Это священник. Она нарисовала священника. У него узкое длинное лицо и белые спутанные волосы; а глаза такие усталые, глубокие и настоящие, что я почти уверена, что это реальный человек. Я провожу рукой по линии нарисованного подбородка и задерживаю пальцы на губах. Интересно, какой голос у такого человека? Спокойный, монотонный, глубокий? Или наоборот живой, наполненный красками?

– Он существует? – вопрос слетает с губ против моей воли. Я не могу оторваться от нарисованных серых глаз.

– Только в моей голове. Его зовут Пабло. Он приехал из Испании в Россию, чтобы найти своего сына. Он нашел его, но сын отказался с ним идти. Он состоит в какой-то крупной секте. И Пабло остался в России, сменив веру, чтобы получить работу в церкви города, где живет его сын. Он отказался от всего, что было для него важно, бросил страну, веру, Бога – все. Ради сына, который с ним даже не здоровается. Такая вот история… – она говорит тихо, и ее бархатный голос заставляет меня почувствовать себя ребенком,