Совиное гнездо - Камилла Лысенко

скрывается за поворотом. Маршрутка трогается с места, но замирает на следующем светофоре. Только благодаря этому я замечаю, что Виолетта выбегает из-за угла и со всех ног бежит к моему автобусу. За ней, двигаясь как-то неестественно, рвано, быстро идет высокий мужчина в черной сутане. За две секунды, потраченные мной на осознание, маршрутка набирает ход.

– Остановите! – кричу я, подскакивая с места и бросаясь к двери. Проходит еще долгих пять секунд, прежде чем я вываливаюсь на асфальт, словив в спину недовольство всего автобуса. Но мне плевать: мне навстречу бежит Виолетта, и я еще издали замечаю, что она напугана до крайности.

– Карина! Помоги! – ее горячая рука оказывается в моей, и дальше мы бежим вместе.

Мужчина в сутане не отстает. Я стараюсь выбирать путаный маршрут, одновременно бешено размышляя над тем, почему преследователь кажется мне таким знакомым. Мы несемся вниз по Волжской улице и немного отрываемся от него, сворачиваем на Некрасова и прячемся в каком-то дворе. Прижимаемся разгоряченными спинами к кирпичной кладке. Плечо к плечу, рука в руке, дыхание сбито; мысли прыгают, как кузнечики, но я все-таки ловлю одну из них за верткий хвост:

– Кто это?

– Ты не поверишь, – Виолетту трясет. – Я не верю.

– Кто?

– Пабло.

– Какой Пабло?

– Который священник, помнишь?

Я проглатываю следующий вопрос. Конечно, этого не может быть. Но у меня перед глазами тот рисунок: грустные глаза, черная ткань, наша первая лекция. И я не могу поверить в то, что это не он. Потому что это он – и никаких вариантов.

– Что он от тебя хотел?

– Не знаю. Схватил за руку, бормотал что-то про какого-то создателя… Я не знаю, правда! Господи, это кошмар какой-то, – она сползает по стене, повисая на мой руке, как на спасительном тросе.

– Спокойно, – говорю я, а у самой по позвоночнику марширует легион мурашек. – Надо узнать, чего он хочет.

Виолетта поднимает голову и смотрит на меня с ужасом и надеждой.

– Ты мне веришь? Я же не сумасшедшая, Карин. Это он.

– Верю, – я глубоко вздыхаю, стараясь припомнить, есть ли из этого двора другой выход. – Но не понимаю. Может, это кто-то прикололся? Розыгрыш чей-нибудь?

– Только если ты. Моих рисунков никто, кроме тебя, не видел, – она говорит это так легко, что я понимаю – у нее и сомнения нет в том, что я этого не делала.

Мне никогда никто не верил так. Безграничное доверие. Я почти захлебываюсь им и трачу драгоценные секунды на то, чтобы вновь начать дышать.

Это промедление лишает нас возможности побега – во дворике вырисовывается фигура в сутане.

Пабло – оживший рисунок под два метра ростом – в бешенстве. Он двигается прямо на нас, вернее, на Виолетту, меня он не замечает даже. Он говорит скороговоркой, повторяет что-то несвязное: про сына, про какого-то создателя, про то, что ему тут не место, что он не может уйти. Длинные пальцы хватают воздух. Он похож на разумного зомби. Я пытаюсь спрятать Виолетту за собой; она, кажется, пытается спрятать меня.

В результате мы попадаемся обе. Неожиданно сильно бумажный человек отшвыривает меня к стене; в глазах темнеет, я теряю равновесие и падаю. Сквозь пелену головокружения я слышу крик Виолетты и вслепую бросаюсь вперед, даже не успев толком встать. Не попадаю, падаю снова, окончательно потеряв ориентиры. Тело подводит меня, мир кружится, у меня нет константы, нет точки опоры, есть только страх за Виолетту и голос, неожиданно громкий голос, которым я могу проорать во всю мощь легких:

– Отойди от Виолетты, ты, рисунок!

В ответ я слышу быстрый хруст гравия под чьими-то ботинками – и тишину.

Мир – чертово колесо – наконец-то останавливается и обретает четкость. Виолетта, непонятно как оказавшаяся рядом со мной, поднимает меня на ноги и тянет за плечо. Она хочет сбежать как можно скорее от этого кошмара, и я понимаю ее.

Я не понимаю другого: почему Пабло стоит у стены противоположного дома, сжимая пальцами голову, и не делает никаких попыток приблизиться.

Чувствуя себя одним из тех глупых героев в триллере, которые непонятно зачем лезут в страшные одинокие дома, я сама делаю шаг к священнику.

– Пожалуйста, – шепчет Виолетта, неуклюже царапнув пальцами мою ладонь в попытке остановить.

– Подожди, – я почему-то совсем не испытываю страха. У меня внутри ощущение как у человека, который водит рукой над пламенем свечи. Вот только в моем случае это чужая рука.

– Говори, – приказываю я, стараясь не задумываться о том, почему я сейчас задаю вопросы, а не уношу отсюда ноги. – Что тебе надо от Виолетты?

Мужчина издает тихий вой, причина которого мне неясна.

– Она создатель, – бормочет он. – Куда мне идти, если не к создателю? Здесь все такое огромное. Где мой сын? Пусть создатель вернет мне сына! Или вернет меня… обратно. Я не хочу здесь, не хочу! Слишком много ощущений. Все такое тяжелое, Господи!

– Не понимаю, – шепчет Виолетта.

– Я тоже, – облизываю губы, стараясь не потеряться в чувстве неизвестной власти в своих руках. – Ты человек?

Он молчит.

– Говори, ты человек? Или рисунок? Кто ты?

Священник снова воет сквозь сомкнутые зубы. Я замечаю, что капилляры у него в глазах полопались.

– Рисунок, – еле двигает губами он. – Я не должен быть здесь. Верните… – и вдруг кричит: – Отпусти меня, больно, больно! Пожалуйста! Больно!

Я теряюсь. Виолетта стискивает мою руку и тоже кричит:

– Отпусти его, пожалуйста, я не могу смотреть!

– Да я же не держу! – я тоже сбиваюсь на крик. Голова плывет, будто я выпила литр виски. – Я же ничего не делаю! Что мне делать?

– Я не знаю, не знаю, Карина, пожалуйста! Ему больно! Он не притворяется, я знаю, он не…

– Отпусти меня, отпусти меня, пожалуйста, больно… – я с ужасом понимаю, что священник плачет, и это становится последней каплей.

– Все! Хватит! Больше никогда не подходи к нам и можешь быть свободен! – мой голос отражается от вечерних стен города, дребезжа в стеклах.

Пабло резко втягивает носом воздух, выпрямляется и вылетает из дворика. Ощущение власти уходит из меня, голова проясняется. Виолетта тихо плачет за моей спиной.

Где-то сверху хлопает окно, и женский голос орет:

– Наркоманы! Пошли вон отсюда! У