Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

его видимости. И вот наши силуэты пересекли невидимую границу его нового инстинкта. Он оказался ближе, чем я предполагал. Слишком близко для того, чтобы успеть среагировать по всем правилам, которые я себе нарисовал в голове заранее. Расстояние сократилось не до шагов, а до долей секунды.

Жрун навалился сразу, всем телом, без разбега, будто пружина, сорвавшаяся с задержки. Плечом ударил в грудь и попал по рёбрам, в низ больно прилетело щитом. Скрюченные руки с растопыренными пальцами, вожделенно потянулись к горлу, к лицу. От него пахнуло совсем не гнилью, а густым, кислым потом и чем-то ещё — старым, человеческим, будто он не разлагался, как все, а был просто живым мужиком, из которого вывернули всё личное, оставив одну оболочку с базовыми инстинктами. Этот запах был знакомым, оттого стало ещё противнее.

Я успел развернуть щит и принять основной удар на него, но инерция, вес тела, брошенного вперёд, всё равно толкнула меня назад, в узкий кухонный проход. Ламинат под подошвами скользнул, и я понял, что если сейчас потеряю равновесие и упаду, то он тут же начнёт рвать меня на полу, как собака тряпку, и никакой щит уже не поможет и не спасёт. Страх заполнил живот холодной волной, но он же и заставил тело среагировать.

Сработала даже не спортивная память, а та, что уже была наработана здесь, в тесных подъездах, в коридорах. Я не стал отступать по прямой, сопротивляться напору. Вместо этого я ушёл немного в сторону, подставив щит под его движение, и в тот же миг, используя его же инерцию, подхватил его как рычагом и бросил назад через себя. Довольно далеко от красивого приёма борьбы, ведь борцы не пытаются друг-друга загрызть. Получилось грубо и по-уличному. Только так и можно в тесном пространстве, когда в руках щит и холодная, обезличенная злость, направленная не на человека даже, а на препятствие.

Жрун перелетел через мое бедро и глухо шлёпнулся на пол, ударившись головой о нижний шкафчик. Он пролетел ровно туда, куда мне было нельзя его допускать — в сторону Даши, которая застыла в дверном проёме кухни, заворожённая внезапностью атаки.

Девушка дёрнулась. Я увидел, как её лицо побелело, будто из него выкачали всю кровь, рот открылся для крика — того самого, древнего, животного, который рвётся из горла в момент чистого ужаса. И я заорал раньше, чем из неё вырвался звук, резко и сипло, перекрывая её панический вдох:

— Заткнись, дура! Ты сейчас на весь дом разорёшься!

Мой собственный окрик, грубый и хриплый, прозвучал в тишине квартиры как хлопок. Он был нарушением всех моих же правил, но он сработал. Даша аж подпрыгнула, но рот захлопнула, вцепившись зубами в нижнюю губу. Её глаза стали ещё шире, в них плеснул не только испуг, но и что-то вроде укора. Но это было уже неважно. Важно было, что она молчит.

Жрун уже начал подниматься, упираясь ладонями в пол, отталкиваясь, как медведь, поднимающийся на задние лапы. Он не смотрел на меня. Мутный взгляд заражённого, лишённый осмысленности, был прикован к Даше. Он пополз к её ногам, цепляясь пальцами за глянцевый ламинат, двигаясь с пугающей, целенаправленной настойчивостью.

Я рванулся вперёд, отталкиваясь от дверного косяка. Монтировка была в правой руке, тяжёлая, неудобная для точного удара в тесноте. Я догнал его сбоку, когда он уже почти дотянулся до её голенища, и со всего размаху, не целясь в висок, не думая о гуманности, ударил по основанию черепа, по тому месту, где позвоночник входит в затылок. Точка, где живого человека можно выключить навсегда. Прозвучал мерзкий, сухой хруст, когда металл встречается с костью. Удар не остановился сам собой — я довёл его до конца, вложив в движение весь вес и отчаяние, а затем, уперев ногу в его спину, дёрнул монтировку на себя, будто выдёргивал глубоко засевший гвоздь. Нужно было не просто ударить. Нужно было уничтожить источник угрозы, убедиться, что он не дотянется до Даши даже в предсмертной судороге, не схватит за лодыжку, не вцепится зубами.

Он дёрнулся всем телом, судорожно, и я ударил ещё раз, уже не думая, что это «бывший человек», не вспоминая лицо соседа, которое мелькало в лифте. Это было то, что ползёт к моей напарнице, к единственному живому существу рядом, которое не предало и не попыталось сожрать.

Второй удар пришёлся ниже, почти в шею. Хруст был уже другим — глухим, влажным. Жрун обмяк, голова упала на ламинат с тупым стуком, руки ещё секунду поработали в воздухе, пальцы скрючились и разжались. Я оттащил его на себя за плечо, как тяжёлый мешок с песком, чтобы он точно не лежал между мной и Дашей, чтобы его тело стало барьером, а не мостом.

Даша стояла у стены, прижавшись к ней всей спиной, и держалась за обои пальцами, будто боялась упасть. Глаза огромные, тёмные, в них плавал незастывший ужас. Дышала через нос, как я ей говорил, но дыхание рвалось, сбивалось, вырывалось прерывистыми толчками. Она смотрела не на меня, а на пол, на тёмное пятно, которое начало растекаться из-под головы, на странную, невероятную чистоту вокруг, будто не могла понять: почему тут вообще кто-то был, если квартира не пахнет смертью.

Я тоже не понимал до конца. И это бесило. Бесило тихо и глухо, как бесит неподдающаяся гайка. Как вообще так получилось? Почему он не среагировал на шум вскрытия, на треск плёнки? Почему не кинулся сразу, когда мы вошли, когда мы были наиболее уязвимы, спиной к двери? Почему дал нам пройти две комнаты и кухню, осмотреться, начать почти что расслабляться, и только потом, выбрав момент, полез? Была ли в этом тактика? Или просто случайность? Мы попали в его «зону ожидания»? Вопросы роились и наслаивались в голове один на другой и ни на один не было ответа.

Ясно было другое, пока мы шли, прошло время. Не много. Возможно, минут пять, не больше. Мы двигались медленно, слушали, выжидали, пытались не шуметь, быть тенью. И именно это время, похоже, его и «включило». Или он был включён с самого начала, но стоял в спальне, в самой тёмной точке, куда мы не светили, и ждал, пока запах, тепло, звук живого доберутся до его примитивных рецепторов. Или у них реально есть этот тупой, звериный режим энергосбережения: пока нет прямого триггера — они стоят, как статуи, экономя ресурс. Триггер — и они атакуют.

Я огляделся ещё раз. Квартира чистая. Погрома нет. Следов борьбы нет. Я