Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

недешёвый. От тоски по прошлому. В таких шкафах уже давно хранят не свои тряпки, а время. Стопки пожелтевших писем, которых никто больше не пишет, альбомы с черно-белыми фото, детские рисунки, приклеенные скотчем к задней стенке. Теперь хозяев нет, память обесценилась, превратилась в труху. Для меня этот шкаф — лишь тактическая точка, баррикада. Если понадобится, я разнесу его в щепки, выломаю дверцы, чтобы завалить проход, и рука не дрогнет. Мерзко было осознавать, как легко во мне умерло уважение к чужой жизни, уступив место голому инстинкту хищника.

За спиной Даша пыталась унять дыхание. Казалось, что я чувствую каждым нервом, как сбивчиво и заполошно колотится девичье сердце. Но страшнее всего была тишина. Подъезд молчал. Гробовое, ватное безмолвие. Не было ни реакции на треск выбиваемой двери, ни отклика на шум борьбы и падение тела в кусты. Тишина была выжидающей.

Мысль настойчиво заворочалась в мозгу. Тот мужик, которого мы только что выкинули в окно... Он ведь слышал нас. Чуял. Но не бросился сразу. Ждал, стоял в темноте комнаты, пока мы не зашли достаточно глубоко, чтобы отрезать путь к отступлению.

Если они научились ждать... Если вместо тупого голода у них появилось терпение охотника, то наши дела плохи. Это меняло правила игры. Значило это только одно, что за любой следующей дверью нас может встретить не безмозглое чудовище, а засада.

Можно открыть дверь, а тебя встретят не в лоб, а сбоку, в узком проходе. От последней мысли похолодел затылок.

Желание иметь оружие накрыло меня с новой силой. В тесноте коридора, где нельзя размахнуться ломом, только тяжелый свинцовый заряд способен отбросить тушу назад, сбить атаку, превратить грудную клетку в кашу. Дать мне ту самую секунду, которая отделяет жизнь от смерти.

Я отлип от шкафа и повернулся к Даше. Лицо моё, должно быть, было жестким, потому что она невольно отшатнулась.

— Идём на первый, — сказал я ровно.

— За оружием? — в её глазах вспыхнул огонек.

На мокром от пота лице проступила торжествующая, почти злая усмешка. Она решила, что победила в нашем споре.

— Да, — отрезал я.

Пусть думает, что убедила меня. Не время объяснять, что мы идём не за душевным покоем, а за инструментом убийства, потому что правила игры изменились пять минут назад.

Приоткрыл дверь, стараясь, чтобы язычок замка ушел в паз бесшумно, и мы выскользнули в подъезд. Снова навалилась густая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах.

Спуск дался тяжело. Я ступал на самый край ступеней, ближе к стене, там, где бетон меньше крошится, контролируя каждый перенос веса. Даша шла след в след, словно моя тень. К ней вернулась собранность, паника уступила место предельной концентрации. Она смотрела только под ноги, повторяя мои движения, не совершая лишних взмахов. Хорошо. Лучше перестраховаться, чем хрустнуть стеклом и выдать себя всему дому.

Пока мы крались, воображение рисовало картины выстрела. Картечь в упор. Я видел, как тело отлетает, видел рваные раны, которые не позволят твари встать. Жестокие фантазии успокаивали нервы и приглушали страх.

На площадке первого этажа я замедлился, почти остановился, превратившись в слух. Ни шороха. Двери квартир стояли немыми стражами. Я подошел к нужной.

Передо мной была не та рыхлая китайская жестянка, которую можно вскрыть консервным ножом. Дверь основательная, массивная, породистая, утопленная в коробку глубоко и плотно. Стальные накладки на замках — а их было два, сувальдный и цилиндровый, — выглядели внушительно. Тяжелая матовая ручка не люфтила. Бронированный глазок равнодушно взирал на меня черным зрачком. Человек, поставивший эту преграду, не просто закрывал квартиру, он строил свой личный бункер посреди панельного муравейника, отделяя себя от внешнего мира толстым слоем стали. А теперь на пороге стоял я, гадая, как теперь мне проникнуть внутрь. С первого взгляда стало ясно, что сжатый в потной руке ломик, мне не поможет.

Я вспомнил жизнелюбивую, громогласную натуру дяди Серёжи. У него была манера вести себя так, словно весь мир ему задолжал. Он не боялся соседей, жил на широкую ногу и, казалось, что этим отгонял любую беду. Окна его квартиры выделялись мощными решётками — не от воров. Их он как раз не боялся. Думаю, что он поставил решётки из-за своей основательности. Если у кого в этом доме и были стволы и сейф, забитый патронами, то только у него.

Прислонился ухом к холодному металлу двери, стараясь не касаться щекой грязной поверхности. Слушал долго, до звона в ушах, пока не начал различать собственный пульс. Ни звука. Ни шарканья, ни сиплого дыхания. Только гробовая тишина.

Она могла означать, что квартира пуста. Или что внутри, затаившись, стоит жрун, как тот, на третьем этаже. Главным было то, что за этой стальной преградой лежат сокровища — оружие, сейф. Есть там мёртвый хозяин, который уже никогда не откроет, или там пусто значения не имело. Нужно было входить.

Отстранившись, я посмотрел на Дашу. Она вжалась в стену за моей спиной и поочерёдно гипнотизировала взглядом, полным надежды и страха, то дверь, то меня.

— Сначала слушаем, — шепнул я жёстко, без тени сочувствия. — Потом действуем.

Она кивнула, судорожно сглотнув, подавляя готовый вырваться нервный вздох.

Я снова прижался к металлу. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как оседает пыль. Отрицательно качнул головой, давая понять, что первая фаза завершена. Даша застыла, словно приклеенная к стене.

Ухватился за ручку. Дёрнул. Бесполезно. Эта дверь не чета хлипким китайским поделкам с верхних этажей. Тяжёлая, монолитная, она держала оборону на совесть.

Я отпустил ручку и шагнул к почтовым ящикам. Старые, облупленные, с перекошенными дверцами, они висели немым укором коммунальщикам. Вспомнил, как дядя Серёжа, бывало, прятал ключи за своим ящиком — для приходящей уборщицы. В мирное время это казалось барской блажью, небрежным жестом богатого человека. Сейчас эта привычка могла отделить жизнь от смерти, позволив нам войти тихо, не перебудив весь подъезд грохотом взлома.

Присел на корточки, чтобы не маячить в пролёте, и двумя пальцами осторожно подцепил край ящика. Металл скрипнул, будто жалуясь. Я замер, превратившись в слух. Ничего не было слышно. Только моё собственное дыхание и прерывистый, еле слышный вдох Даши за спиной.

Отжал дверцу чуть сильнее, просунул руку в щель. Пальцы нашарили холодную связку. Есть! Медленно, стараясь не звякнуть, вытянул добычу. Крепко сжал ключи в кулаке, гася предательский звон.

Снова знак Даше, чтобы вела себя тихо.

Она не шелохнулась, лишь плечи её дрогнули, выдавая напряжение.

Я подошёл к двери. Ключ вошёл в