Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

скважину мягко, словно домой вернулся. Поворот. Сухой, аккуратный щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Я не спешил. Прижал щит плотнее к корпусу, перехватил монтировку поудобнее, готовый бить первым, не дожидаясь приглашения.

Потянул ручку на себя, молясь, чтобы дверь не скрипнула.

Всё случилось в одно мгновение, сжавшееся до удара сердца.

Дверь не подалась мягко, она распахнулась рывком, будто её вышибли изнутри тараном. На пороге возник дядя Серёжа!

Здоровенный детина, косой сажень в плечах. Военная форма висела на нём грязными лохмотьями, словно шкура с чужого плеча. Лицо превратилось в кровавое месиво. Вместо рта зияла рваная дыра, губы отсутствовали, обнажая дёсны и зубы. Щека свисала лоскутом, под которым судорожно дёргалась челюсть. Он хрипел и булькал, захлебываясь собственной кровью и слизью. И запах... От него несло духом разложения, тем невыносимым смрадом, когда человек перестаёт быть человеком и становится ходячим мясным големом.

За его спиной, в полумраке коридора, маячили ещё две тени. И они уже быстро и целеустремлённо двигались в мою сторону.

Дядя Серёжа врезался в меня всем весом, сбивая с ног. Я пошатнулся, пятка скользнула по бетонной крошке, щит скрежетнул о косяк. В голове пронеслось: упаду — конец. Сожрут, не успею и пикнуть.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я выставил щит, принимая удар, и вслепую махнул монтировкой снизу вверх, метя в голову. Металл глухо тюкнул о кость, словно по сырому полену. Дядя Серёжа дёрнулся, но напор не ослабил. Его пальцы, скрюченные и сильные, вцепились в край моего щита, пытаясь вывернуть мне руку.

Краем глаза я выхватил Дашу. Она стояла в двух шагах, оцепеневшая, с расширенными от ужаса глазами. У неё был один шанс, одно действие, которое могло спасти нас обоих: толкнуть, сбить тварь с равновесия, выиграть мне секунду.

— Даша! — заорал я, срывая горло. — Толкни его! Помоги! Я справлюсь, только дай момент!

Она вздрогнула, словно от удара током. И тут я увидел, как её лицо исказилось в жуткой, бессмысленной гримасе. Не страх, не решимость, а какая-то кривая, безумная полуулыбка человека, у которого выбило пробки в голове.

А потом она развернулась и рванула.

И ладно бы испугалась и побежал наверх, так нет же — в квартиру. Прямо в раскрытую пасть ловушки. В коридор, навстречу теням заражённых.

— Стой, дура! — мой крик захлебнулся хрипом. — Куда?! Стой!

Она даже не обернулась. Лишь мелькнула спина, да эта проклятая улыбка осталась отпечатком на сетчатке.

Дядя Серёжа снова дёрнул щит на себя, ремни врезались в предплечье до боли. Те двое из коридора были уже рядом. Я слышал их топот, тяжёлое дыхание, чувствовал, как сгущается воздух. Смерть была близко, и она пахла гнильём.

Входить внутрь было нельзя. Переступить порог означало подписать себе приговор, ибо там, в тесном коридоре, их было трое, и они ждали меня, как пауки муху. Снаружи, на лестничной клетке, у меня оставалась хотя бы иллюзия пространства.

Я действовал не как герой, а как загнанная крыса — грязно, быстро, повинуясь лишь инстинкту выживания. Короткий шаг в сторону, щит под углом, чтобы сбросить захват, и одновременно — удар монтировкой. Я метил не в лоб, где кость тверда как камень, а в висок, в то предательски тонкое место, в котором мозг едва прикрыт кожей. Удар вышел тяжёлым, сухим. Металл вошёл в кость с омерзительным хрустом, и я почувствовал, как железная хватка дяди Серёжи на мгновение ослабла, словно в кукле перерезали нитки.

Этой доли секунды мне хватило.

Я ударил снова. Туда же. Жестоко и расчётливо, вкладывая в движение весь свой ужас и отчаяние.

Череп треснул. И нет, в этом ничего кинематографичного не было — просто глухой звук лопнувшего чугуна, по которому ударили кувалдой. Кость разошлась, и из этой чёрной, кровавой щели выкатилось нечто невозможное.

Маленькое, круглое, оранжевое, как капля раскалённой лавы или глаз неведомого зверя, застывший в стекле. Размером с пилюлю, эта штука мерцала во мраке подъезда собственным, злым светом, словно была не предметом, а вырванным куском чужой души.

Оно вылетело из расколотой головы и устремилось прямо мне в лицо.

Я даже не успел осознать, как это случилось. В тот миг я судорожно хватал ртом воздух, силясь оттолкнуться, и эта дрянь влетела мне между зубов.

Поперхнулся, горло спазматически сжалось. Хотел выплюнуть, избавиться от инородного тела, но рефлекс сработал против меня. Язык прижался к нёбу, кадык дёрнулся, и я проглотил.

Тепло ударило в желудок мгновенно. Это было похоже на глоток чистого спирта или расплавленного свинца — не жар, а тяжёлое, расползающееся ощущение, будто проглотил тлеющий уголь, который не желал остывать, прожигая меня изнутри.

Но времени ужаснуться у меня не было.

Второй мертвец уже навалился на меня. Он не стал биться о щит, как его предшественник. Он ухватил меня за плечо, за ткань куртки, и дёрнул вниз с такой тупой, неумолимой силой, словно хотел впечатать в бетон. Третий вцепился в мою правую руку, что сжимала монтировку. Пальцы у него были твёрдые и холодные, как стальные крючья. Я почувствовал, как он выворачивает мне кисть, заставляя мышцы трещать от напряжения.

Я ударил монтировкой назад, вслепую, наугад. Попал во что-то податливое, услышал хрип, но хватка не ослабла.

И в этот момент мне порвали горло.

Не укусили — именно рванули. Резко, с холодной жестокостью.

Я почувствовал, как горячая волна хлынула на грудь, как воздух перестал поступать в лёгкие, превратившись в мокрый, булькающий пузырь. В глазах потемнело. Я попытался вдохнуть, но вдох стал кашлем, а кашлять было нечем — трахея превратилась в разодранные лохмотья.

Рука с монтировкой дёрнулась в последний раз, и я понял, что она мне больше не принадлежит. Третий враг ломал её в локте, деловито и просто, как ломают сухую ветку. Раздался хруст — страшный, костяной звук, от которого в мозгу вспыхнула белая вспышка, затмившая зрение. Руку отрывали.

Боль была не такой, как принято описывать в книгах. Даже не острой, а всепоглощающей, абсолютной, такой огромной, что сознание начало гаснуть, спасая себя от безумия.

Я ещё пытался сопротивляться, но тело уже дёргалось в агонии. Мир сузился до одного кошмарного факта. Меня рвали на части. Меня разбирали на куски мяса.

Последнее, что выхватил гаснущий взгляд — щербатый бетон у порога, край моего щита, скользящий по грязному полу, и чья-то разверзнутая пасть, нависшая над моим лицом, чтобы заглушить свет окончательно.

Тьма накрыла меня, как могильная плита.

* * * * *

Я подскочил на кровати, и