Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

смутно помнил, что здесь жил мужик — не молодой, седеющий, всегда в спортивном костюме. Я его видел когда-то, мы кивали друг другу в лифте. Мужик с женой, всегда накрахмаленной и строгой, и с дочкой-подростком в наушниках. А тут оказался только мужик. Значит, либо он один был дома в тот день, либо... И эта мысль почему-то была хуже, чем лужа крови на полу. Их могли съесть в другом месте, на улице, в подъезде, а этот остался тут, в своей чистой, вымытой клетке, и ждал. Ждал, пока кто-то войдёт в зону его нового существования.

Жрун лежал под ногами тяжёлым, неудобным телом. Я наклонился, перехватил его под подмышки — ткань спортивного костюма была влажной от пота, — и в этот момент он окончательно «отпустил», расслабился с какой-то жуткой, окончательной беспечностью. Голова откинулась назад, шея выгнулась под неестественным углом, будто шарнир сломался. Я рванул сильнее, и тело обмякло окончательно, стало просто грузом.

Мы перевели дыхание. Вернее, я пытался перевести его ровно, а Даша сглотнула с таким усилием, что это было слышно.

— Ты... ты закричал, — прошептала она, и голос у неё дрожал, но в нём уже не было истерики, только упрёк. — Ты сам сказал, что нельзя. Ни звука.

— Знаю, — ответил я, вытирая лоб тыльной стороной руки. На перчатке осталась тёмная влажная полоса. — И я же тебя заткнул. Потому что если бы ты сейчас завизжала, как резаная, сюда бы пришли вообще все, кто остался. Мой крик — нарушение правил. На твой визг — пришли бы все. Разницу чувствуешь?

Она не ответила на риторический вопрос. Вместо этого посмотрела на жруна, на его неестественно вывернутую руку, и потом снова на окно. Мысль зрела в ней медленно, преодолевая дрожь.

— Его надо выкинуть, — сказала она неожиданно, голос стал ниже, твёрже. — Прямо сейчас. Но не к подъездной двери, где мы только что баррикадировались. А с другой стороны. Там кусты под окнами глухие. Пусть зашуршит. Пусть кто-то, кто трётся у входа, услышит шорох с тыла и уйдёт за дом. Отвлечётся хоть ненадолго.

Я посмотрел на неё, немного удивлённый предложением. Она не просто испугалась, а думала. Пусть примитивно и на нерве, пусть это была попытка вернуть себе хоть какой-то контроль над ситуацией — но думала. Анализировала. Предлагала решение, а не жаловалась. В этом поведении напарницы был крошечный, но важный сдвиг.

— Ладно, — согласился я. — Это логично. Берём вместе.

Мы взяли тело за руки и за ноги ноги, подняли. Мужик и при жизни был крупным, а после смерти стал и вовсе неподъёмно тяжёлым, казалось, что его тело вобрало в себя всю тяжесть нашего положения. Оно тянуло вниз, заставляя мышцы спины напрягаться до хруста. Я держал в голове одну мысль — главное не стукнуть им о стену, не задеть ногой стул, не уронить, не устроить в квартире лишнего шума, который отзовётся эхом на лестнице. Мы понесли его, спотыкаясь, обратно в коридор, к окну в детской. Оно открывалось на проветривание, створка шла туго, заедала, но я дёрнул её вверх быстро и тихо, насколько смог, прислушиваясь к скрипу фурнитуры.

Я выглянул на секунду — внизу, под окнами, действительно чернели густые, нестриженые кусты сирени. Выкинули его наружу, стараясь придать телу импульс вперёд, чтобы оно улетело подальше от стены. Снизу, под окнами, зашуршали кусты, затрещали сухие ветки. Тело прошло через ветки с глухим треском и рухнуло на землю с тяжёлым, глухим звуком, как мешок с картошкой. Шум был не самым громким, но в наступившей нынешней тишине прозвучал вполне отчётливо.

Глава 26

Пусть твари на улице, у подъезда, услышат и уйдут туда, на разведку. Пусть входная дверь подъезда останется нетронутой, хотя бы на эти десять минут, пока мы спускаемся обратно и идём к дяде Серёже за ружьём. Маленькая тактическая хитрость. Может, сработает, а может, нет. Но лучше так, чем никак.

Я закрыл окно, потянув створку вниз, и снова вернулся к тишине квартиры. Теперь на глянцевом полу лёг тёмный, мокрый след от чужого тела, и в воздухе повис слабый, но уже отчётливый медный запах крови. И у меня в голове, поверх усталости, щёлкнуло практическое соображение, что потом мы сюда и вернёмся. Потом, когда будет время и относительная безопасность, заберём еду из этого холодильника. А сейчас... Сейчас дальше по плану.

Перевёл взгляд на Дашу. Она стояла, опёршись ладонью о стену, и делала вид, что держится, что всё что ей надо — просто переводить дух. Но было видно, как она мелко дрожит. Слышал, что у неё дыхание сбилось.

— Замри, — шепнул я, не оборачиваясь. — Слушаем. Если хоть звук — принимаем бой здесь, в прихожей. Дальше не суёмся.

Страх душил её, и чтобы не сорваться в истерику, она попыталась сострить.

— Только копья у тебя нет, мой рыцарь, — выдавила она.

Голос дрожал, грозя рассыпаться на слёзы.

Я скосил глаза на свой щит — фанеру, стянутую ремнями, уже отмеченную свежими царапинами, перевел взгляд на увесистую монтировку в правой руке. Выдохнул носом — коротко, зло.

— Очень смешно, Даша. Обхохочешься. Зато у меня есть гвоздодёр. Насколько он ультимативен, ты видела только что.

Уголки её губ дёрнулись в нервной, изломанной улыбке, но взгляд остался полным ужаса. Я не стал её одергивать. Иногда человеку необходимо сказать глупость, просто чтобы убедиться, что он ещё способен говорить.

— Послушай, — я понизил голос до шелеста, возвращая её в реальность. — Третий этаж это наша база. Буфер. Сверху было тихо, когда мы шли. Значит, там либо пусто, либо все мертвы, либо... они тоже затаились. Поэтому уши держи открытыми. Поняла?

— Поняла, — кивнула она и судорожно глотнула воздух, пытаясь унять дрожь.

Мы замерли у выхода, прислонившись к громоздкому шкафу, торчавшему в коридоре нелепой глыбой. Теперь, когда адреналин схватки схлынул, этот шкаф резал глаз сильнее, чем кровавые разводы на полу. Квартира вокруг была стерильной, «евроремонтной», недорогая мебель из «Икеи», безликое жилище, подготовленное то ли под сдачу, то ли для жизни, которая так и не началась. И посреди этой пластиковой пустоты — советский, тёмный, тяжелый, шкаф, монументальный, как надгробие. Лак на нём помутнел от времени, дверцы закрывались с глухим, окончательным стуком.

Я плечом ощущал его холодный, пыльный бок и думал о странном. Кто-то притащил эту махину сюда, спасая память. Не от бедности, ремонт-то