Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— И еще, Матвей Егорович, — решил я предупредить стряпчего. — Этот двигатель — не первая моя идея, которую воплотили в металле. До того я разговаривал с одним дворянином, которому доверился и он пообещал поработать над двигателем. Насколько мне известно, двигатель им был создан, вот только делиться правами на его изобретение он не пожелал. С Костовичем мы создали двигатель чуть иного вида, но тип похожий. Имейте в виду, что вы можете столкнуться со своим конкурентом при подаче прошения. Очень надеюсь, что детали ему не станут известны.

— Но ваши двигатели разные, так? — уточнил нахмурившийся Куропаткин.

— Точно так, — уверенно кивнул я.

— Тогда проблем не будет. И благодарю, что предупредили.

На том мы и расстались, обменявшись рукопожатием.

На лестнице я глянул на часы. Выходило почти впритык, но я еще успевал к переназначенному часу встречи с Генриком. Сев в карету, я велел Тихону гнать к Венявскому без промедления.

Глава 22

16 — 17 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского Собрания

Тихон выполнил мой приказ в точности, и к Венявскому я добрался почти к назначенному часу, опоздав буквально на пару минут. Но сильно я не расстраивался. На душе было спокойно оттого, что дело с патентом на двигатель сдвинулось с мертвой точки. Карета мягко качнулась в последний раз, и Тихон сообщил, что мы прибыли.

Венявский ждал меня в репетиционной. Едва я переступил порог, как он шагнул навстречу, и я, не откладывая, первым делом извинился.

— Простите, Генрик Иосифович, что заставил ждать. Пришлось задержаться, никак нельзя было иначе.

Причину я вслух называть не стал, но Венявский и не требовал. Он лишь кивнул, махнул рукой, давая понять, что пустое, и повел меня в зал.

Труппа уже была здесь. Музыканты поднимались мне навстречу, жали руку, старик Завадский по праву старшего похлопал по плечу. Я поздоровался со всеми, расспросил, как идут дела, и по лицам видел, что в целом люди довольны. Жизнь в столице у них наладилась: под началом Венявского, как я узнал тут же, они часто выступают в дворянских салонах — пусть и не такого высокого калибра, где бывал я, но все же стабильно, с заработком и без нужды.

Один Ульян Игоревич держался от них чуть в стороне и на мой вопрос только усмехнулся в усы.

— Я-то, Роман Сергеевич, все больше при деле, когда ваши песни играть надобно, — сказал он. — А так мой барабан не всякому салону по нраву. Бьет больно громко.

Я усмехнулся в ответ. Так и есть: старика привлекали лишь в тех случаях, когда требовалось сыграть мои вещи, те самые, что я пел перед императором. Для прочего репертуара его бой считали слишком дерзким.

Потом Венявский усадил меня, и разговор пошел о деле. Пусть в общих чертах он уже знал, что предстоит концерт перед цесаревичем, и музыкантам о том было известно, но всем хотелось подробностей: когда, что именно исполнять, какой репертуар я хочу представить.

Тут я решил быть честным до конца, хоть на большинство вопросов у меня самого ответов не имелось.

— Петь придется мои собственные песни, — сказал я. — Те самые, что были записаны в Воронеже Иваном Савичем. По конкретным срокам пока ничего сказать не могу. Но чем раньше закончим подготовку, тем лучше. Думаю, никто с этим спорить не будет.

В зале прошелестело понимание. Заставлять ждать наследника престола никто не хотел сверх необходимого. Да и рукопись с текстом моих песен уже успела разойтись по Петербургу, особенно по музыкальным кругам, так что для Венявского и труппы не стало новостью, что у меня есть еще вещи, кроме тех, что мы разучивали раньше.

Генрик, как всегда, перешел сразу к сути.

— Аранжировка есть? — спросил он.

— Есть представление, как они должны звучать, — ответил я. — А вот нотной записи и разбивки по инструментам пока нет.

— Это поправимо, — он чуть наклонил голову. — Я помогу. Сведем ваши задумки в партии, распишем, кому что играть.

Я согласился, поблагодарив. Это снимало с меня изрядный груз.

— И еще одно, — добавил я. — В некоторых песнях нужна женская партия. Если никто не против, я хочу привлечь для этого свою невесту.

Я не стал говорить, что вспомнил, как Насте понравилось выступать раньше, как у нее загорались глаза, когда она выходила к публике. И еще мне просто хотелось, чтобы у нас с ней было общее дело, а не так, что она целыми днями только и делает, что ждет меня дома.

Венявский на это кивнул без возражений.

— Добро. Помню ее голос, а потому буду безмерно рад услышать вновь. Тогда на первую репетицию приходите с ней. Послушаем, как в иных композициях вы будете звучать.

— Когда? — спросил я.

Он задумался на секунду, переглянулся с музыкантами.

— Давайте завтра. Сегодня воскресенье, вечером у нас выступление. Надо людям отдохнуть и настроиться, на долгий разговор времени сейчас у нас нет.

Я и сам видел: музыканты уже посматривали на часы, прикидывая, сколько осталось до вечера. Задерживаться надолго не стоило.

— Значит, завтра, — согласился я, поднимаясь. — Тогда и приду с Анастасией.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, и я вышел на улицу, сел в карету и велел ехать домой.

По дороге мои мысли свернули совсем в другую сторону. Дела на сегодня были сделаны: патент передан стряпчему, репетиция назначена. А значит, остаток дня можно потратить на отдых.

И тут я вспомнил про Туляковские бани. Давно я там не был, а ведь как давно хотелось просто попариться, выгнать из костей всю эту столичную усталость. День для того самый подходящий.

Вот приду домой, возьму своих девушек, и пойдем. А по пути можно и к Анне заехать — ее тоже с собой позвать, если она дома.

Я усмехнулся про себя. Настя наверняка обрадуется, а заодно и перестанет хоть на вечер думать о том, что я опять где-то пропадаю. Общее дело, общий вечер — то, что нам обоим сейчас нужно.

* * *

Петербург. Набережная Фонтанки

Князю Долгорукову докладывали утром, в его кабинете, при скупом свете двух свечей и топившейся печи. Докладчик — сухой, подтянутый офицер третьего отделения — говорил негромко, без лишних слов, и бумаги, которые он держал перед собой, не разворачивал, потому что знал