Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— Помимо наших людей, за Винокуровым следят еще и посторонние, — произнес он.

Василий Андреевич поднял на него тяжелый взгляд.

— Посторонние? — переспросил он.

— Так точно. Впервые мы это заметили, когда юношу доставили в Зимний дворец на встречу с государем. У ограды и на набережной крутились двое, кто среди наших наблюдателей не числится. Вели они себя умело: не приближались, в глаза не лезли, на одном месте не стояли. Но глаз с ворот не спускали.

— И чьи же это люди? — спросил Долгоруков.

— Пока не установлено, ваше сиятельство. Они исчезли, едва Винокуров покинул дворец. Наши люди попытались за ними пройти, но те оторвались. Работают не хуже наших лучших топтунов.

Князь помолчал, постучал пальцами по столу. Известие ему не понравилось. Слежка за Винокуровым — дело, которое он сам держал под контролем, и то, что рядом с его людьми крутится кто-то еще, означало: к юноше у кого-то есть свой интерес, о котором третье отделение не знает.

И тут в голову ему пришла мысль, от которой он нахмурился еще сильнее.

— А не персы ли это? — проговорил он задумчиво, будто обращаясь к самому себе. — Проверяют, насколько Винокуров соблюдает их тайные договоренности.

Офицер стоял молча, ожидая, когда князь продолжит.

— Ведь может статься, что договоренности эти существуют, — размышлял Долгоруков вслух. — Юноша отрицает, но кто поручится, что он не лжет? А раз так, могли персы приставить к нему своих людей? Следят, выполняет ли он то, о чем они условились.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

— Усилить внимание к персидскому посольству, — распорядился он через минуту. — Понаблюдать, не появятся ли там те самые люди, что крутились у дворца. Если выйдут из посольства — сравнить с описанием. Двоих-то наших наблюдатели запомнили?

— Запомнили, ваше сиятельство.

— Хорошо.

Долгоруков вернулся к столу и взял верхний лист из папки, которую ему принесли ранее.

— Теперь второе, — сказал он. — Телеграмма.

Офицер понял, о чем речь, и подался вперед.

— Сразу после ухода из Зимнего дворца Винокуров отправил телеграмму отцу, — продолжал князь, вглядываясь в копию, что лежала перед ним. — Текст невинный: спрашивает о домашних, о массажном салоне, о здоровье. Приписал, что жив и что все в порядке.

Он отложил лист и снова взглянул на офицера.

— Но не шифрованное ли это послание? А? Выглядит безобидно, а на деле — иносказательный отчет. Так тоже бывает.

Офицер помедлил, прежде чем ответить.

— Мы проверили, ваше сиятельство. Слов отвлеченных нет, условных знаков не видно. Но поручиться не можем.

— Вот то-то и оно, — кивнул Долгоруков. — Я, признаться, тоже сомневаюсь. Не замечено за ним, чтобы он часто писал домой или телеграммы слал. А тут — сразу после аудиенции, чуть ли не первым делом. С чего бы вдруг?

Он снова прошелся, заложив руки за спину.

— Возможно, и пустое. Но уж больно удобно: вышел от государя, отослал весточку, дав тем самым условный знак, а его суть будто бы ушла на сторону, и нам не видно.

Князь остановился у окна и, глядя на заснеженную улицу, отдал приказ.

— Усилить слежку за Винокуровым. Пусть, кроме тех наблюдателей, что работают в открытую и которых он уже знает, будут еще люди в тени. Чтобы на глаза юноше не попадались вовсе. Их дело — не столько за самим Винокуровым ходить, сколько выявлять всех, кто, кроме нас, за ним следит.

Он обернулся.

— Всех таких чужих запоминать. Потом описывать художнику, чтобы сделал с их слов портрет. И если кто-то из этих «топтунов» будет опознан — немедленно докладывать мне, в любой час.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Ступайте.

Офицер поклонился и вышел, а Долгоруков еще долго стоял у окна, глядя на улицу, где в морозном воздухе вился дым из труб. Дело о Винокурове, казавшееся простым, обрастало все новыми и новыми подробностями, и это ему не нравилось.

* * *

Дорога от Тамбова в Рязань

Утром они снова тронулись в путь.

С той ночи, когда Арина пришла к Петру Егоровичу, прошел уже целый день, и теперь, сидя в дилижансе у окна, девушка чувствовала себя почти спокойной. Перед выездом она почти не спала, ворочалась с боку на бок, но не от волнения, а оттого, что в голове у нее, как ворох разбуженных пчел, гудел и складывался план. К утру он созрел окончательно.

Петр Егорович сдержал слово: утром он был с ней предупредителен, заботлив, и в каждом его взгляде сквозило то особенное, виновато-торжественное выражение, какое бывает у мужчины, решившегося на благородный поступок. Он помог ей подняться в экипаж, подоткнул плед, проверил, не дует ли от дверцы, и все поглядывал на нее так, будто ждал, что она вот-вот скажет что-то важное.

Арина молчала. Ей нужно было время, и она его выгадывала.

План ее был прост и страшен одновременно: разрушить намерение офицера на ней жениться, да еще и выставить виноватым его самого. Чтобы он сам отказался, сам отступил, и чтобы при этом не посмел ни в чем упрекнуть ее. А лучше — чтобы еще и прощения просил.

Только времени на исполнение оставалось мало. Слишком мало.

Она прикинула в уме, как едет их караван, и выходило, что до столицы можно успеть провернуть задуманное, лишь пока они еще в дороге. Дальше все обрывалось. По словам Скородубова, от Рязани до Москвы, а там и до Петербурга уже проложена железная дорога, и дальше они поедут поездом. В вагоне, на людях, под стук колес и взгляды посторонних. И пусть там, говорил он, удобства, а все же наедине им уже не остаться, не свести разговор так, как можно в дилижансе или на ночевке.

Стало быть, время у нее есть только до Рязани. В крайнем случае — в самом городе, если выпадет лишний вечер. А потом — все. Поезд, Москва, Петербург, и ее замысел рассыплется, не начавшись.

Арина сжала кулачок под пледом и заставила себя улыбнуться, когда Петр Егорович в очередной раз покосился на нее.

— Ну что, Арина Борисовна? — спросил он негромко. — Как вам спалось на новом месте?

— Спасибо, Петр Егорович, — отозвалась она, опуская ресницы. — Мне все хорошо.

Он кивнул, явно довольный тем, что она не хмурится и не избегает его. Арина знала: