Парагвайский вариант. Часть 3 - Олег Воля

О, это легенда! Старина Уитли, чтоб ему пусто было, уже лет тридцать в судах заправляет. Он тут для многих отец родной. Но и для властей штата он лучший друг. Не зря же срок его полномочий подряд шесть раз продляли. Так что жаловаться на него совершенно бесполезно. Суд штата любые обвинения против Уитли под сукно положит. Многие уже пытались. Всё без толку.

— Тридцать лет? — удивился Солано. — Но округ Пассаик сформирован недавно вроде бы.

— Да. Пять лет назад. Он до этого окружным судьёй в Хакенсаке был, — пробасил клерк. — Когда из кусков земель Бергена и Эссекса создали округ Пассаик, то его сюда и назначили.

— Сам понимаешь, не за бескорыстие и верность закону, — захихикал Джимми. — Тут в тридцать седьмом такое творилось! Половина Патерсона разорилась. Бизнесы чередой с молотка шли. Так что старина Уитли руку давно набил на такого рода банкротствах. И погрел их тоже. Ты на его хоромы как-нибудь посмотри. Лучше дом только у Розуэлла Кольта.

— А где посмотреть? — уточнил Солано. — Я понятия не имею, где судья живёт.

— Живёт он на Гаррет-Маунтин, за чертой города, — охотно откликнулся «Хорёк». — Это по дороге на север, мимо фабрик. Как увидишь каменную ограду с красивыми чугунными решётками — это оно. Дом большой, деревянный, с верандой. Вокруг сад, деревья старые.

— Кстати, дорога от города до дома судьи — это единственный «макадам» в округе, — добавил клерк (1).

— Смекаешь? — весело кивнул Джимми, подтверждая эти слова.

Солано оценил деталь. Какая трогательная забота городских властей об удобствах судебной власти. Особенно на фоне разбитых дорог, по которым пришлось ехать сюда. Дорог, гораздо более важных для экономики, чем участок в пригородную зону с элитными коттеджами.

— Эй, богатенький, — вдруг окликнул Солано один из ирландцев. — Табака дай.

— Я не курю, — спокойно ответил Солано.

— А я не спрашивал, куришь ты или нет. Табаком поделись давай.

— Падди, — вмешался Джимми, — господин хотел тебе сказать, что если он не курит, то ему нет необходимости с собой носить табак. То есть у него его нет.

— А… Так бы и сказал. Хер ли умничать, — проворчал ирландец и потерял интерес к новичку.

Солано только головой покачал от такой непосредственности. Но продолжить разговор ему помешал месье Морле.

— Дё лё, — негромко простонал страдалец. — Жэ суа…

Обитатели камеры недоумённо переглянулись. Солано же встал и сделал шаг к бадейке с водой, стоя́щей на скамье. Деревянный ковшик был привязан к ёмкости, поэтому пришлось напрячься и переставить кадку к изголовью лежащего ничком француза.

— Месьё, ассе-ву. Синон, ло во ваву антре дан лё не, — произнёс Солано с сильным акцентом.

С протяжным стоном Морле сел и буркнув благодарность присосался к ковшику.

— Ух ты! — восхитился Джимми. — Ты по-французски можешь! Образованный, значит. А откуда ты к нам попал-то? Расскажи.

— Долгая история, — отмахнулся Солано.

— Ну так и мы никуда уже не торопимся.

Но откровенничать Солано не стал, и вскоре Джимми присоединился к игре в карты, которые нашлись у ирландцев. Клерка втянули в игру четвёртым — для счёта, для компании и, чтобы не думать о стенах. Солано остался наедине с французом.

Тот лежал, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Вблизи увечья проступили отчётливее: под левым глазом расплывался багровый кровоподтёк, губа рассечена, сюртук разодран по шву. Но руки — длинные, гибкие пальцы с ухоженными ногтями — выдавали человека, привыкшего к иной жизни, чем та, в которую его швырнуло.

Он заговорил сам. Сбивчиво, с акцентом, превращавшим английский в нечто тягучее и невнятное. Солано слушал, не перебивая, и за обрывками фраз собирал историю.

Звали его Жан-Мари Морле, родом из Бретани. Начинал с того, что таскал декорации и выходил в массовке передвижных трупп, кочевавших по северному побережью Франции. Брест, Нант, Ренн, Гавр — вся Нормандия истоптана его башмаками. Актёр из него не вышел, но он нашёл себя в другом: ставил свет, машинерию, договаривался с хозяевами залов, вёл кассу, улаживал ссоры. Стал администратором, потом — постановщиком.

Что заставило его покинуть родину, Морле не сказал, но Солано заметил, как сжались его пальцы, как взгляд ушёл в сторону. Видимо, была в его жизни тёмная история, после которой обратной дороги не было. Итог один: три года назад он оказался в США.

Нью-Йорк встретил его равнодушно. Английский у Морле очень хромал, а в театральном деле, где слово — главный инструмент, это приговор. Перебивался случайными подработками, пока не узнал про Патерсон. Молодой город рос как на дрожжах. В нём было всё что угодно: текстильные и механические фабрики, винокурни и кабаки. Деньги текли рекой. Единственное чего не было в Патерсоне это театра.

Морле умел убеждать. Он обоял группу местных богатеев, объяснив им, что промышленная столица Нью-Джерси немыслима без храма Мельпомене. Те скинулись. Морле заказал пафосный проект у именитого архитектора. Заложили фундамент, вырыли котлован под цокольный этаж. На этом стройка и замерла.

Часть денег ушла на дело, как выразился Морле. Но бо́льшая часть — на жизнь. Год француз прожил так, как не жил никогда: рестораны, карты, женщины. Он признавался в этом без тени раскаяния — с ожесточённым вызовом.

А потом инвесторы поняли, что котлован так и останется котлованом. Чтобы Морле не сбежал, его напоили, втянули в дебош и посадили за «непристойное поведение». Теперь он сидел и ждал, когда прокурор выдвинет обвинение в мошенничестве.

— Из этих застенков я уже не выйду, — тускло сообщил француз, мешая французские и английские слова. — Непристойное поведение сменится обвинением в мошенничестве, потом суд и тюрьма. Я обречён.

Он уронил голову, обхватил лицо руками и зашептал.

— И правильно. Так мне и надо. Скорее бы сдохнуть.

Солано услышал. Но расспрашивать о причинах такого самобичевания не стал. Захочет — сам расскажет. Но почему-то у Солано возникло чувство, что этот человек может оказаться полезен.

«Потому что француз? — подумал Солано. — Нет. Языковая практика с Анной и приятнее, и естественнее. Антрепренёр? Шоумен в Парагвае? Бессмыслица. Тогда что?»

Ответ не приходил. Только смутное чувство, что этот сломленный человек, умеющий убеждать богатых и организовывать сложное, может пригодиться. Но додумать эту мысль не дали.

Скрипнула дверь. Судебный пристав настороженно осмотрел камеру, задержал взгляд на ирландцах, потом на французе, и только после этого жестом