Полыхающий рассвет - Лисса Соллей

роняя тяжёлые ветви ещё ниже к земле. На поверхности их корней виднелись грибные язвы ярких мерзких цветов, иные из которых выглядели словно нарывы на коре. Чем ближе к основанию склона, тем больше редел лес, но гуще становилась тьма, поглощая всё вокруг. Они вышли на подножье и свернули в рощу, где по земле тут же венами расползлись мелкие ключи.

Последние лучи солнца окончательно покинули горизонт, окутывая рощу гнетущей тишиной. Жуткое ощущение надвигающейся ночи обволакивало, словно туман, отбивая любое стремление продвинуться дальше. Гора Баш на закате становилась не просто скалой – она превращалась в нечто живое, угрожающее и полное тайн, от которых упорно отталкивала чужаков.

Только сейчас впереди показались огни поселения. Маленькие домики спрятались по обе стороны тихой реки, накрытые сверху заботливым ущельем. Ночь окутала это место, создавая нежную вуаль, сплетённую из света и тени. Свет, пробивающийся из окон, походил на тёплое и мягкое кружево, создавал уютный контраст с темнотой ночи и холодностью горы.

Крыши, сложенные из тёмного дерева, покрывал мох. Каждый дом был украшен магическими символами, светящимися в полумраке, они мягко переливались различными цветами, как будто дышали и отвечали на магию окружающего мира. На богатых зелёных террасах цветы даже ночью источали нежный аромат, накрывая поселение лёгким цветочным туманом. Пускай лозы на стенах выдавали главенство природы, всё же их эстетическую красоту трудно было назвать нерукотворной.

Река Нех-Те, спустившая сюда свою косу и разделившая поселение пополам, тихо мурлыкала, продолжая путь на юг. Её воды, кристально чистые, отражали мерцающие огни, пуская по волнам волшебные узоры. Морганне сразу же вспомнилась северная примета – если на глади видишь белые лики, значит, здесь кто-то утонул. На символичных мостиках, переброшенных через изгибы, стояли фигуры чародеек. Их длинные лёгкие платья едва развевались вместе с волосами, словно сами они были частью воздуха, частью природы этого ущелья. На берегах горели редкие костры, вокруг которых ужинали остальные.

В центре поселения стояло огромное раскидистое дерево. Его ствол был полым, и изнутри и снаружи был обвешан странными фонариками – они то прилетали, то улетали с нити. Магия здесь плескалась, поднималась в небеса с ветвями и уходила в землю с корнями. Звук тихих голосов, подобный мелодии, сливался с гармонией природы, создавая настоящую чарующую а капелла. Местная живность предпочитала тихонько играть с тенями от пламени.

Ночь скрыла многое – в дальних углах поселения можно было увидеть небольшие лавки с яркими пузырьками зелий, укромные места для чародейств в пролеске напротив. Поднималась луна. Луна полная и яркая. Она накрывала светом эти тайники, баюкала разыгравшихся чародеек и древние силы, что дремали в воздухе. Наступало время, когда жизнь и магия переплетались, создавали уникальную симфонию волшебства и тайности, влекли за собой к этим кострам.

Их провожатый как раз бросился к одному из таких. В окружении детей сидела женщина с золотыми волосами. Они не были перевязаны и спокойно колыхались на ветру вместе с её одеждами. Руки женщины медленно танцевали, плавными волнами перекатывая невидимые шарики по пальцам. Мальчишка нетерпеливо тряхнул её за плечо и указал на пришедших. Она обернулась, и Ричард сумел даже в этом сумраке разглядеть её сияющие зелёные глаза. Женщина тут же поднялась и направилась к ним. Только вот, подойдя ближе, она оказалась едва ли выше Мэриэли!

– Салем! – Морганна пошла к ней навстречу. – Помоги, прошу.

– Пойдём ко мне, я осмотрю его в доме. – Она указала на небольшой открытый домик.

Ступив внутрь, Ричард словно оказался вновь в лесу Эльдер. Всё было увешано цветками и травами, шкафы ломились от склянок и зелий, а запахи отваров заполняли весь воздух. Тот мальчишка тоже прошмыгнул за ними, но Салем строгим взглядом погнала и его, и Ричарда из комнаты.

– Джон, детям здесь делать нечего. Иди к остальным.

Мальчик насупился и грозно пошёл прочь, захватив с собой и Фауса. Чародейка же всю себя посвятила больному.

XIX. Певчая птица

Живопись – неболтливое искусство, и в этом, по-моему, её немалое достоинство.

Э. Делакруа

На бумаге раскраснелся нахохлившийся свиристель. Мороз покусывал пальцы, и юноше приходилось разминать их каждую пару минут и подносить ко рту, чтобы согреть. Их кончики уже покраснели, как и нос, который так же настойчиво пытался сцапать «зимний сударь». Птичка, которую художник подкормил, всё ещё любезно сидела на ветке, позволяя себя рисовать. Позади, прямо над лесом и горой, начала складывать свои пурпурные одеяла заря, выпуская из них ленивое солнце. Оно же сонно растеряло свои лучи и вовсе не собиралось их подбирать – больно румяным стал снег. В такое утро мало кто вставал с рассветом – после плясок и Костра все отсыпались до полудня: и гости, и хозяева.

– Очень красиво.

За спиной раздался чужой голос, и художник подскочил. Птица тут же вспорхнула на крышу бани и там ещё сильнее насупилась.

– Извини, я не хотела напугать.

Перед ним, замёрзшим, лохматым и едва проснувшимся, стояла ожившая снегурочка. Волосы её песцовым мехом обрамляли румяные щёки, едва выглядывая из-под капюшона двумя косами, концы которых терялись в разноцветных лентах. По ледяной коже ладоней бежали бледные речки-венки, прячась под рукава полушубка. Но больше всего юношу очаровали глаза – настоящие калиновые ягоды: сочные и налитые алым, только сорванные с заснеженной ветви. Как раз с той, со свиристелем.

– У тебя руки замёрзли.

Снегурочка подошла ближе, а художник робко убрал в сумку листы и мелки. Теперь он заметил и её веснушки: бледные, они почти не были заметны, но когда девушка наклонила голову, удалось разглядеть каждую солнечную отметинку.

Когда она взяла его ладони в свои, юноша тихонько вздрогнул: сонно-нежные, тёплые, они обволокли каждый сантиметр холодной кожи, подняли и опалили горячим выдохом. Она хорошенько потёрла каждый его палец, тыльную сторону, и отпустила. Художник даже на несколько секунд застыл, разглядывая уже собственные руки. Снегурочка, словно наваждение, тихонько развернулась, намереваясь уходить, как тут юношу всё же одолела смелость.

– Я Нишант. – Он робко протянул ей свою пятерню. – Из Атмании.

– Знаю. – Она отчего-то улыбнулась, но вместо ответного жеста вынула из карманов варежки. – Морганна. Хочешь чай-травы? Согреешься.

– Да мне… не так холодно. – Нишант смутился, но подарок принял. – Спасибо. Я верну.

Морганна отрицательно мотнула головой и просто пошла обратно к своей яранге. Нишант ещё раз глянул на крышу. Свиристель продолжал грозно смотреть на них, но заметив кормушку под крышей, устремился к перекусу. Повернувшись обратно к своей снегурочке, Нишант её не нашёл. Исчезла –