Умрешь, когда умрешь - Энгус Уотсон

время поговорить с Эриком Сердитым. Или с «папой», хотя он не мог представить себе, как называет его таким словом. Сыграла свою роль шутка Эрика, что Гарту надо остаться и подождать того, кто захочет переправиться через реку, – Финнбоги и сам хотел бы так пошутить, и чтобы Гарт не врубился.

Он нагнал Эрика, который шел впереди с Волком.

– Привет, – сказал он.

– И тебе привет, – отозвался Эрик.

Его глаза на миг расширились, словно у вспугнутого оленя, но затем приобрели обычный вид.

– Привет, Финнбоги, – сказал Волк. – Не возражаешь побыть пока впереди с Эриком? Я хочу сбегать в конец отряда, проверить, как там дела.

– Конечно.

Они шагали в молчании. Солнце растопило облако и рассыпало свои лучи, посеребрив листья и выманив завитки тумана из отсыревшей земли.

– А что за порода у твоей медведицы? – спросил Финнбоги после паузы.

– У Астрид? Она не моя медведица.

– Астрид? Ты назвал ее в честь…

– Твоей матери.

– Значит, ты все знаешь?

– Узнал вчера. Если бы знал раньше, я вернулся бы, но…

– Тебя бы там убили.

– В том-то и дело.

– Гурд Кобель до сих пор хочет тебя убить.

– В самом деле? Ну, закон Трудов требует, а некоторые люди ставят законы выше здравого смысла.

– Откуда ты знаешь о людях, если двадцать лет прожил один?

– Я был со скрелингами. Они тоже люди.

– Они другие.

– Не-а. Люди везде одинаковые, насколько я успел заметить.

– Что ты помнишь о моей матери?

– Ну, она была с темпераментом, но, клянусь всеми восемью ногами Матери Паучихи, та еще сучка.

Финнбоги хихикнул.

Эрик захохотал.

– Знаешь, может, она и не была сучка, просто молодая, а молодые люди такие придурки.

– Великолепно! Я молодой. Я поговорил со своим только что обретенным отцом всего минуту, и он уже успел сообщить мне, что я придурок, а моя мать сучка.

– Да все мы придурки. Покажи мне того, кому это неизвестно, и я покажу тебе самого большого придурка в мире.

– Могу себе представить… Что тебе известно о Лугах?

– Ничего. Это, скорее, ощущение, что необходимо идти на запад, и еще тоненький голосок, который повторяет: «Луга». Примерно так же я понимаю, что надо пойти в кладовку, когда такой же голосок говорит мне: «Медовая коврижка».

– И чей это голосок?

– Ни малейшего понятия. Может, он вообще подталкивает меня к смерти.

– А на что он похож?

– Скорее, женский. Ну или это такой женственный парень или мальчик. Но он отличается от того голоса, который я услышал, когда вернулся, чтобы помочь вам.

– Голос Оттара.

– Как оказалось, да. Он занятный.

– Он хороший парнишка. Ты знаешь его историю?

– Нет.

Финнбоги рассказал ему. Эрик то и дело фыркал в изумлении и негодовании. Выслушав до конца, он сказал:

– А я-то думал, что я плохой отец.

– По крайней мере, отец Оттара уделял ему какое-то внимание.

– Финнбоги, ты ведь понимаешь, правда, что я вообще не подозревал о твоем существовании?

– Ты не мог бы называть меня Финном?

– Хорошо, Финн. Мне и в голову не приходило, что ты есть на свете. Теоретически я понимаю, что достаточно одного… гм… неловкого движения, чтобы сделать ребенка, однако… если бы мне хотя бы намекнули, что у меня родился сын, я обязательно вернулся бы и хотя бы украдкой посмотрел бы на тебя.

– Ты мог бы следить за мной из-за кустов, пугать, время от времени швыряя камни, и все в таком духе.

– Это самое меньшее, что я мог бы сделать как отец.

– Посмотри-ка туда, – произнес Эрик спустя какое-то время.

Среди деревьев у дороги лежало семейство бизонов, Финнбоги понял, что это крупный бык, корова и два теленка. Никогда еще он не оказывался так близко к этим животным. Финнбоги думал, что они сплошь покрыты шерстью, и чуть более светлые телята такими и были, а вот у родителей на спине имелись проплешины. И еще взрослые не походили друг на друга – самец оказался не просто гораздо крупнее, но и голова у него была куда больше, почти нелепо громадная.

Бык смотрел прямо перед собой. Он, без сомнений, видел Финнбоги и Эрика боковым зрением, но они для него были такой мелочью, что он даже не удосужился повернуть головы. Мать с телятами тоже, кажется, не обратили внимания на проходивших мимо людей.

– Разве они не боятся нас? – спросил Финнбоги.

– А им стоило бы?

– Нет, только они этого не знают.

– А ты их боишься?

– Нет.

– Почему же? Они ведь огромные.

– Не знаю. Я просто чувствую, что они не собираются причинять нам вреда.

– Может, они чувствуют то же самое по отношению к нам. Лакчане считают, что все животные обладают разумом, они не глупее людей, просто не суетятся, не несут разную чушь и не сокрушаются из-за какой-нибудь бессмысленной ерунды, как мы. Мне кажется, они правы.

Финнбоги кивнул, и они пошли дальше, и Финнбоги все пытался решить, действительно ли животные такие же умные, как люди, и действительно ли его отец в это верит.

– Если серьезно, Финнбоги, я прошу прощения, – произнес Эрик после короткой паузы.

– Если серьезно, все в порядке. Мне очень даже нравилось быть героическим сиротой.

– Да, я так и понял.

Финнбоги улыбнулся. Вряд ли кто-то из выживших трудяг сумел бы его понять, за исключением, может, Сассы Губожуйки.

– Ну, – произнес Эрик, – среди всех этих красоток есть свободные?

– Эрик! – Финнбоги не мог заставить себя сказать «папа».

– Да шучу я. Похоже, у нас и без того полно проблем из-за женщин, идущих по нашим следам, чтобы я еще создавал новые.

– Что ты знаешь об этой кальнианской оусле?

– Если они нас догонят, шансов на выживание никаких.

– Но у нас ведь есть Волк, Гарт, ты… А они же… женщины?

– Как и Тайри, а она – один из лучших ваших бойцов, по-видимому.

– Фиск ее одолел, а он вообще был так себе.

– Я все видел. Она сражалась лучше. Ему просто повезло.

– Значит, это ты ее спас?

– Не я, Астрид.

– Так, может, нам повезет с оуслой, пусть даже они лучше?

– Нет. Что у них есть, а у нас нет, – магия.

– Ты в это веришь?

– Лакчане верили. Их вождь Кобош верил, а он хитрее и мудрее любого трудяги, какого я когда-либо знал. Он был в восторге от кальнианской оуслы и обычно таскал меня ко всем путешественникам слушать байки о ней. Он выстроил множество теорий о том, как воительницы получили свои способности и что это за способности.

– И что же такое эта оусла?

– А вы, трудяги, не слишком интересовались миром вокруг вас,