Умрешь, когда умрешь - Энгус Уотсон

И в случае с Тайри и Гартом то же самое. Она поцеловала его, потом у них завязались отношения только потому, что ее истинная любовь, Финн Герой, как будто был увлечен Бодил, и потому, что у Гарта Наковальни, чтоб ему пропасть в Нифльхейме и еще дальше, кишка оказалась не тонка, чтобы отважиться.

Итак, из всех проблем Финнбоги существует очевидный выход. Он переспит с Бодил Гусыней.

И ему понравится. Пусть Бодил глупее ведра с рыбой, зато она хорошенькая и фигура у нее что надо. И тогда Тайри начнет ревновать. Она увидит улыбку на лице Бодил, поймет, чего лишается, и сама упадет в объятия Финнбоги.

План беспроигрышный.

«Погоди-ка, – произнес голос откуда-то из глубины его сознания, – а ты уверен, что не спятил от недосыпа? Может, это самая глупая идея за всю твою жизнь, вполне достойная человека, который однажды пытался выдавить прыщ, колотясь головой о дерево?»

«Нет, – возразил Финнбоги самому себе, – все верно. Шанс пока еще есть».

Или все же это самая худшая идея на свете… Он решил посоветоваться с Эриком – наверняка отцы существуют именно для таких случаев, – однако тот шел далеко впереди с Волком. Гуннхильд была гораздо ближе. Она тоже сойдет.

Гуннхильд Кристолюбка попросту отмахнулась от его попыток завести разговор, и он сдался, просто шел рядом с ней, составляя план завоевания Бодил и гадая, на что будет похоже переспать с ней.

Когда небо посветлело, он понял, почему Гуннхильд оказалась настолько непригодной для разговора. Глаза у нее сощурились, лицо пошло красными пятнами, а рот растянулся в безрадостную усмешку, словно у черепа. Она едва не падала от усталости.

– Может быть, мне пока понести твой рубель для белья? – предложил он.

– Это Рубель Скрелингов, и нет, спасибо. «Всегда держи оружие под рукой, никогда не знаешь, в какой момент оно потребуется».

Она слишком устала, чтобы обсуждать самое важное в жизни Финнбоги, но сил на то, чтобы выковыривать из памяти мрачные высказывания старого мира, у нее хватало.

– Думаешь, это тебе сегодня понадобится?

– «Понадобится», наверное, не то слово. Кальнианская оусла сегодня нас нагонит, и я хочу, чтобы Рубель Скрелингов был при мне, хотя от него будет немного пользы.

– Против остальных скрелингов он был очень даже полезен.

– Эти – не люди. Оусла – дьяволицы.

Они шли дальше, и Финнбоги то и дело оглядывался через плечо, ожидая увидеть толпу кальнианских женщин, несущихся на них, словно стая львов. Но он видел только Кифа и Бьярни, плетущихся позади, да еще время от времени каких-нибудь оленей или других животных, которые выходили на тропу, с любопытством принюхиваясь и провожая трудяг взглядом.

Он и себя ощущал таким оленем, бегущим от хищников. Ощущение не было совсем уж неприятным. После рассказа Эрика Финнбоги рисовал кальнианскую оуслу в своем воображении. Они безжалостные и могучие, но красивые – целых десять версий Тайри с небольшой примесью Сассы плюс изрядная доза сладострастного воображения.

– И чему это ты, интересно, улыбаешься? – удивилась Гуннхильд.

– Мне не терпится посмотреть на кальнианскую оуслу.

Она только покачала головой:

– Глупый мальчишка.

Палома Антилопа бежала даже быстрее, чем предполагало ее прозвище, проносясь по залитой светом зари земле, и напевала песню, которую когда-то пела ей мать. Она ощущала, как сила пульсирует в ее ступнях, икрах, бедрах, ягодицах, и размахивала руками, словно они увеличивали ее силу, все быстрее и быстрее. Палома была стремительнее любого живого создания, за исключением, может, самых быстрых птиц, когда те складывают крылья и камнем устремляются к земле, но ведь на самом деле это падение, а потому не считается. Никто, ничто не в состоянии двигаться так же быстро. Она подпрыгнула, прижав руки к бокам, и перевернулась в воздухе, прочувствовав, каково быть птицей. «Недурно, – подумала Палома, легко приземляясь. – Но не так прекрасно, как бежать».

Она прибавила скорости.

Еноты, белки, олени, бурундуки, змеи и все остальные животные испуганно вскидывали головы, но не успевали тронуться с места, как она уже проносилась мимо. Она натолкнулась на недавно проснувшегося после зимы горбатого медведя, почесала его между ушами, увернулась от просвистевшей в воздухе лапы и скрылась раньше, чем он успел рыкнуть ей вслед.

Антилопа заметила на тропе отпечатки подошв, взмахнула руками и зарылась пятками в землю, чтобы затормозить. Потом трусцой вернулась к отпечаткам.

Она уже научилась узнавать грибоедов по их следам. Эти принадлежали одному из молодых мужчин, который обычно шагал где-нибудь в хвосте отряда и тащил больше груза, чем все остальные. Сначала она подумала, что он просто крупный, однако его следы вокруг стоянки доказывали, что он снимал с себя ношу по вечерам и в свободное время упражнялся, поначалу с женщиной, а в последнее время один. Этот человек заинтересовал Палому больше остальных грибоедов. Она ощущала с ним связь. Может быть, у них общее тотемное животное? Это любопытно, но значения не имеет. Он будет освобожден от тягот своего нынешнего существования и уже к концу дня перейдет в следующую жизнь, вот счастливчик.

Остальные женщины оуслы любили убивать. Палома Антилопа – не особенно, однако она действительно помогала людям переходить в новую жизнь. Ее родное племя верило в мгновенное перерождение в новом теле, по крайней мере животного или человека, имеющего шанс на лучшую жизнь. Когда ее старшая сестра погибла на охоте, мать снова и снова повторяла ей, что это хорошо, ее сестра теперь в лучшем месте, и это осознание стало основой философии Паломы. Она словно толстуха, говорила себе Антилопа, которая не любит готовить, зато любит еду. Она не сильно любила убивать, но любила делать людей мертвыми.

Отпечатки ног на тропе были свежими, значит, она вот-вот нагонит их, а вскоре после того с ними поравняется оусла, и все будет кончено. Они теперь двигались в неплохом темпе, эти грибоеды, для группы беженцев с двумя детьми и по меньшей мере одним пожилым человеком. Прошлой ночью они мало спали, бедолаги, но уже скоро все умрут и станут гораздо счастливее.

Хотя следить за тем, что происходит позади отряда, полагалось Кифу с Бьярни, первым кальнианскую оуслу заметил Финнбоги – во всяком случае, одну из воительниц.

– Смотрите! – воскликнул он.

Они обернулись. На гребне холма в трехстах шагах позади стояла одинокая женщина, одетая в кожаные леггины, набедренную повязку и короткую куртку. Слишком далеко от них, чтобы рассмотреть черты лица, но, судя по фигуре, выправке и одежде, это была воительница из оуслы.

У трудяг перехватило дыхание. Финнбоги ожидал,