Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Руки сами собой прижали Мелкую сильнее, и та обмякла, стихла. Дошло наконец! И дверь тоже замерла. Едва осталась щелочка, через которую пробивалось бледное сияние – наливалось, пульсировало, меняло цвет, будто луну перекрашивали в голубой. Красиво, наверное. И Янка совершенно точно знала, что за дверью никого нет.

«Янка». Странное слово.

Она повела плечами, отряхнула пушистую шкурку. Малявка осталась на полу. Без движения, без вздоха. Вот же дура. Сама виновата. Надо было тихо сидеть.

В животе голодно забурчало. Глупая Мелкая, спрашивает еще, отдала бы или не отдала? Теперь-то бы уж точно не отдала. Ни за что.

– Моя! Только моя. Моя добы-ыча.

* * *

Она выбралась из хижины, довольно облизнулась. Внутри разлилось приятное тепло, но до настоящей сытости было далеко. По лесу, смешиваясь с лунным светом, плыл сладостный аромат. Вот там… Та, кто наполнит. Как сожрем ее, хорошо будет завалиться среди теплых камней и поспать.

– Уж я ей! – прошипела. Рот, полный клыков, исказил привычные слова. – Ужжаей. Ужжа!

Все другие тоже навострили носы, а у кого не было, потянулись белесыми ручищами-корнями, шевелились взволнованно под мягкой еловой подстилкой. Как же много жадных ртов, шагу не ступить! Уж-жас как много. Уш-ш-шас…

– Ушша!

Она ловчее, быстрее, злее. И точно знает, чей это запах. Сладенький…

«Давно здесь такого не было…»

Ушша согласно закивала. Теперь-то она видела, что то не ветер ей нашептывал, а сам лес. Хозяин, который и есть тут всё. Бледное его тело лежит над всем, красные ягоды глаз следят с кустов, руки его всё и всюду, а сердце – хижина.

«Съешь… Накорми нас».

Сами не смогли. Без нее. Недотепы. Уж она-то справится!

И Ушша побежала. Напролом, через чащу, которая и не чаща уже. Все шевелится, дышит, скребет, клацает зубами. Но когти-ветки, что хлещут по плечам, даже не царапают толстую шкуру с лоснящимся мехом. И запах, запах ведет. С-с-сладенький! Сладенькая сестричка, правильная.

Слишком умная, поняла, что не надо идти, куда лес ведет, куда гонит. Ничего, ее легко найти.

Что-то сдавило запястье и обожгло – больно! Лента проклятая! Ушша попыталась содрать ее когтями, та стала словно железной. И сияние от нее больше не шло, а наоборот, чернота сжирала любой свет вокруг. Ну и плевать, все равно больше не нужно. Запах лучше, чем ненадежный лучик. Аж слюны полон рот, и голод гонит сильней стаи злых собак.

Вгрызться, разорвать! Сож-жрать!

Хозяин разрешает. Ты ешь – и всем сыто.

Как же невыносимо сладко! Будто медом все залито, и почти вкусно на языке. Попалась, сестричка.

И правда, на развилке, где две дороги расходятся – одна другой хуже, – застыла Ельга. Да не одна! Сытная сегодня будет трапеза. Хоть и тощий русоволосый мальчишка, пахнет тоже вкусно. Не так, конечно, сладко, как Ельга.

Как ни таилась Ушша, сестру обмануть не смогла. Та резко обернулась, глянула с ужасом, но не отшатнулась. Наоборот, вскинула подбородок, сжала губы, запирая страх. Ельга схватила мальчишку за ворот, дернула назад, собой закрыла.

Глупая. Ничегошеньки у нее нет, кроме смелости. Ни ножа, ни хотя бы толстой ветки. Куда ей против когтей и зубов – а все отчего-то не подойти близко, не цапнуть. Ушша оскалилась, не удержала во рту скопившуюся слюну, и та закапала под ноги. Отерла подбородок предплечьем, а Ельга во все глаза уставилась на ленточку, тугим обручем охватившую руку. Лапу.

– Ты… – мотая головой, начала Ельга.

– Ушша…

– Да как же… Яна?.. Яна!

– Ушша! – заревела во всю глотку.

Мальчишка позади Ельги вцепился в ее шубу до побелевших костяшек. Сестра стояла, упершись в землю широко расставленными ногами.

Ничему не учится, глупая. Надо бежать, бежать прочь, без оглядки. Так сладко будет догнать в три прыжка, опрокинуть, впиться клыками в теплое…

Но Ельга все стояла и смотрела прямо в глаза. Даже глубже, будто звала, искала. Да только зря, никого там нет! Ушша!

За Ельгиной спиной вдруг вместо развилки дорог, за золотистым маревом, проступили силуэты деревенских домов. Забор, увешанный вязанками гнусной полыни – издали глаза ест.

И Ушше показалось, что она слышит гром церковного колокола.

В лес по спинам великанов

Тина Берр

Вы когда-нибудь слышали историю про Джека и бобовый стебель? Уверен, что да.

А думали ли вы о том, что случилось с Великаншей, когда ее муж погиб, сорвавшись вниз?

Я вот думаю об этом постоянно. Хотелось ли ей когда-нибудь прыгнуть к нему?

Конечно, всего этого я не говорю Рори – слишком она мелкая для таких рассуждений. Ей всего шесть. Да и не хочется мне с ней делиться чем-то настолько личным.

Дядя говорит, что Рори – его дорогая принцесса, а у меня от этого прямо зубы сводит. Мне кажется, если он еще хоть раз так скажет, я настолько сомкну челюсти, что зубы начнут крошиться, а у меня уже сколот один.

Рори бесит меня, ведь не понимает, что она сделала не так и почему я иногда на нее кричу. А на нее невозможно не кричать, она постоянно говорит всякие глупости, из-за которых хочется ее стукнуть. Стоит Рори заныть своим тонким голоском, что ей скучно, дядя тут же отправляет меня с ней играть или рассказывать ей сказки.

– …С тех пор Джек с матерью ели трижды в день, – заканчиваю я одну из ее любимых.

Она, знаете ли, прямо обожает этого Джека. Сразу начинает без умолку болтать, какой он классный и все такое…

Но сейчас Рори не говорит ничего, только ежится от нового раската грома и росчерка молнии. Она крепче сжимает в пальцах свечу, которую я ей дал, чтобы не слишком боялась, а затем смотрит на меня своими большими глазами. У Рори глаза нашей матери – такие, какими я их помню, – но лицо не как у нее. Я вспоминаю мать, а потом Гу. У Гу глаза были совершенно другие.

Эти глаза, которые матери, до ужаса не идут Рори, и каждый раз, когда дядя называет ее принцессой, мне интересно: а видел ли он нормальных принцесс?

Вообще-то, у нас нет такой фишки – сидеть в темноте. Это из-за грозы что-то случилось с электричеством, и дядя пошел на улицу смотреть и разбираться.

– Твоя очередь, – бурчу я, забирая у нее свечу. И все равно подползаю поближе – испугается ведь совсем без света. – Давай, придумай хоть что-то.

Я скрещиваю ноги и почти терпеливо жду, пока Рори сидит с чуть приоткрытым ртом.

– Я столько сказок