Беглый в Гаване 5 - Азк

Где-то на другом конце корпуса спал Мануэль — с вакциной в венах и раком в лёгких. Где-то в Альпах Адлер листал свежие анализы, подстукивая ручкой по столу. Где-то в Панаме клерк перекладывал документы, не подозревая, что в одном из контейнеров вместо привычных грузов теперь едут клетки и реагенты.

А мы, между кабельными «кротами», перфтораном и вакциной против тени, шаг за шагом строили сеть, в которой каждый узел мог стать либо дверью в новую медицину, либо новой ловушкой.

И мне оставалось только надеяться, что в этой сети мы всё-таки останемся врачами, а не очередными инженерами чужой игры.

Глава 20

Гавана

На соседнем столе лежали девять тонких папок. Не толстые — чтобы не пугать объёмом. Толстые делают видимость «всё сложно». А нам нужно было «всё просто».

Я провёл пальцем по корешкам, как по клавишам.

1. Harrington Blythe — владельцы и руководитель.

2. Журналист, который «первым заметил».

3. «Эксперт», который «первый объяснил».

4. Congressman Robert H. Kellerman.

5. Congresswoman Mary-Lou Sykes.

6–8. Три главных редактора — две газеты и один телевизионный канал.

9. И ещё один человек, не публичный, но связующий — аккуратная «прокладка», через которую шли платежи.

— Девять, — сказал Измайлов.

Он стоял у меня за спиной. — Девять — хорошее число. В разведке оно означает: «можно собрать картину». Он не любил лишних слов. В нём вообще не было лишнего.

Мы сидели с ним в маленькой комнате, рядом с его рабочим кабинетом. Запах тут был другой: не кофе, а подгоревшая изоляция и озон от аппаратуры. Тихо щёлкали реле, мерцали индикаторы на блоках связи, где-то в стене работал кондиционер, гоняя сухой холод.

— Что у нас по каждому? — спросил генерал.

Я вызвал «Друга».

«Доступные юридические риски по фигурантам распределяются по трём категориям: финансовые преступления, коррупционные схемы, нарушение избирательного и налогового законодательства.»

Я мысленно сделал ему замечание: не читать лекцию. Но «Друг» был упрямым.

«По-простому, — сказал я.»

«Будет сделано.»

Я открыл первую папку «Harrington Blythe (владельцы и руководитель)»

— Здесь всё классика семидесятых, — сказал я. — После Watergate Америка стала нервной к «грязным деньгам», но схемы не умерли, они просто стали аккуратнее.

«Имеются признаки сокрытия доходов и оплаты политического влияния через посредников, — добавил „Друг“. — В правовом поле США с 1970 года действует Bank Secrecy Act; с 1971 — Federal Election Campaign Act и поправки 1974 года с созданием FEC; с 1977 — Foreign Corrupt Practices Act.»

— Они играют по старым правилам, — подытожил я. — Только правила уже другие.

Измайлов хмыкнул:

— В Москве тоже так любят. Привычки переживают реформы.

Вторая папка была «Журналист»

— «Случайный разоблачитель», — сказал я. — А по факту — человек, которому принесли пакет.

«Выявлены факты получения скрытых платежей, не отражённых в декларациях и редакционных отчётах, — сказал „Друг“. — Дополнительно: конфликт интересов и возможные клеветнические утверждения при наличии доказанного умысла.»

Мюллер, который участвовал в обсуждении ситуации через коммуникатор, поморщился:

— Мы правда будем делать из этого тюрьму?

Мой ответ был неприятный.

— Мы будем делать из этого его выбор. Переходим к третьей папке — «Эксперт». Этот самый интересный, — сказал я. — Он выступает как независимый, а на самом деле «голос».

«Обнаружены связи с коммерческими структурами, которые он не декларировал; возможны нарушения налогового законодательства и норм о лоббизме, — добавил нам с генералом в нейроинтерфейс „Друг“.»

— В начале восьмидесятых лоббизм уже стал отдельной промышленностью, — сказал Филипп Иванович. — Просто не все привыкли, что у неё есть бухгалтерия.

— Следующии папки: «Kellerman и Sykes» — Я открыл две папки подряд. — Они играют не последнюю роль в этом деле. Им дали вопросы, и они вышли. Но роль оплачена.

«Возможные нарушения FECA (1971) и последующих поправок (1974) через скрытое финансирование и неправильно оформленные взносы, — сказал „Друг“. — Косвенные признаки участия в обмене „услуга за пожертвование“ („quid pro quo“).»

Измайлов стал серьёзнее.

— Вот тут аккуратно, Костя. Политики всегда думают, что неприкасаемы.

— Для этого и нужны редакторы, — сказал я. — Они думают, что неприкасаемы ещё сильнее.

Мы подошли к троице главных редакторов.

— Тут у всех разные грехи, — сказал я. — Но один общий: они знали, что им подсовывают заказ, и всё равно пошли.

«По каждому выявлены отдельные эпизоды: финансовые махинации, сокрытие доходов, корпоративные откаты, злоупотребление служебным положением, — сухо перечислил „Друг“ без удовольствия.»

— Если это всплывёт, — тихо сказала Элен, которая вошла в комнату почти бесшумно и внимательно слушала наше обсуждение по громкой связи, — рухнут не только они. Рухнут их издания. У людей не останется «честных источников».

Финк взглянул на неё.

— У людей останется то, что мы им дадим вместо.

Элен выдержала его взгляд. Она умела держать удары не хуже генерала, просто делала это мягче.

— Тогда давайте делать это чисто, — сказала она. — Нас будут судить не только по результату. Нас будут судить по методу.

Метод у нас был. Только слово «чисто» в этой работе всегда звучало как просьба к морю быть сухим.

* * *

Мы не приезжали к ним с «пистолетом на стол». Это было бы слишком театрально. Театру верят плохо. К пришли, как приходят в клинику: спокойно, официально, с бумагами. И с пониманием, что пациент будет сопротивляться.

Первая встреча прошла в Нью-Йорке, в одном из офисов Alp Jewels — там ещё пахло лаком, деревом и свежей полировкой витрин. За стеклом блестели камни, и в этом блеске было что-то упрямо наивное: как будто камень мог защитить человека от закона.

Наш человек сидел в комнате для переговоров, где кондиционер работал слишком громко, будто хотел заглушить разговор. С другой стороны стола — представитель Harrington Blythe, улыбка дорогая, часы ещё дороже.

— Мы всего лишь задаём вопросы, — сказал он. — Свобода прессы.

— Есть такое, — согласился наш человек. — Только у свободы прессы есть бухгалтерия. И налоговая. Особенно после семидесятых, когда американцы начали бояться «второго Уотергейта».

Улыбка чуть дрогнула. Наш парень не стал выкладывать папку на стол. Он просто сказал:

— У нас есть материалы, которые вам очень сильно не понравятся. И которые, если уйдут в нужные руки, станут уголовным делом. Не в газетном смысле. В настоящем.

Его собеседник попытался взять тон «а вы кто такие?».

— Благотворительный фонд, — был ответ. — Мы лечим людей. И мы умеем защищаться.

«В этот момент рекомендую дать выбор, а не угрозу, — подсказал 'Друг». — Выбор психологически воспринимается как выход, а не как давление.*

— У вас есть выбор, — сказал он. — Вы прекращаете кампанию. Публично корректируете свою позицию. И публикуете материал о наших медицинских программах — честно, без лжи и