Беглый в Гаване 5 - Азк

* * *

Случай появился почти одновременно с протоколами. Инна переслал через Щеглова папку с пометкой «case proposal». Открыл — и мир сузился до чёрно-белых снимков и сухого текста.

Мужчина, сорок девять лет. Кубинец. Ветеран Анголы, дважды ранен, потом работал инструктором в преподавательском институте. Рак лёгкого, агрессивный, с метастазами. Курил с шестнадцати. На одном из снимков — он, ещё худой и сильный, на фоне плаката с надписью про интернациональный долг. На другом — лежит в палате, серый, с кислородной маской.

— Мануэль Ортега, — сказал кубинский врач, когда я пришёл к нему в онкологическое отделение. — Ты его видел, кстати, полгода назад, когда мы делали доклад по ангольцам. Он тебе тогда рассказывал про засаду на реке.

Я вспомнил. Высокий, с громким голосом, смеялся, что «пуля — это беспроцентный кредит судьбы». Тогда у него уже был кашель, но кто их считает, эти кашли.

— Сейчас по всем нашим протоколам у него… — Альварес поднял глаза к потолку, — полгода, максимум год. Химию держит плохо, лучевая — чуть замедлила, но не остановила. Операбельным он никогда не был. Мы будем его тянуть, пока он сам не скажет «хватит». Но…

Он отложил в сторону пересланные Инной листы, и выложил свои.

— Вот это, — сказал он, — это шанс, который нам предлагают одни швейцарцы. Вакцина на основе его собственных опухолевых клеток, обработанных в их клинике, плюс адъювант, плюс иммуностимулирующая схема. Не чудо, не гарантия, но очень неплохой шанс.

Я сел на край стола.

— Ты правда на это готов поставить еще живого человека? — спросил я.

— Я каждый день ставлю людей на химию, которая выжигает им костный мозг, — ответил врач. — И это при том, что шанс там — те же десять-пятнадцать процентов. Разница только в том, что химию санкционировал Минздрав, а их вакцину — Фонд где-то там в Альпах.

«Статистически, — мягко вставил „Друг“, — для этой стадии рака пятилетняя выживаемость близка к нулю. Любой ненулевой шанс — уже выигрыш по сравнению с текущей линией.»

Я закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взглядом быстро сменились картинки: кабели с «кротом», минисубы Камило, пакеты перфторана, запах йода в операционной. И теперь — этот серый мужчина с усталыми глазами.

— Ладно, — сказал я. — Давайте говорить с самим Мануэлем. Я не хочу, чтобы он потом сказал, что мы его использовали как подопытного кролика.

* * *

Мануэль смотрел на меня спокойно, почти спокойно. В палате было светло, солнце отбивалось от белой стены, пахло спиртом и дешёвым мылом. На тумбочке — фотография: он, молодой, в африканской форме, с чёрными детьми на руках.

— Доктор, — сказал он после того, как я закончил объяснения, — вы же понимаете, что я видел смерть поближе, чем многие здесь. В Луэне, в Куито, на дорогах, где мины ловили наши грузовики. Тогда никто не спрашивал, согласен я на эксперимент с жизнью или нет. Просто — повезло или нет.

Он слегка усмехнулся.

— А теперь вы приходите и говорите: «Есть новый шанс. Может, он — фантазия. Может, он — ещё одна зацепка». Я не дурак, доктор. Я вижу, как на вас смотрит этот наш доктор. Он хочет не только меня спасать. Он хочет построить из этой вакцины ещё один мост. Но… — он пожал плечами, — мне сейчас всё равно, по какому мосту я пойду дальше. Главное — чтобы не в яму.

— Мы не обещаем чудес, — сказал я. — Статистика всё равно против нас. Но если вы согласитесь, у вас будет шанс стать первым из той десятки процентов, которые выживут благодаря этому. И… да, честно — от этого будет зависеть многое не только для вас. Для других пациентов тоже.

Мануэль помолчал, глядя на свою фотографию.

— Знаете, — сказал он, — когда я в первый раз ехал в Анголу, я думал, что еду «бороться с империализмом». Потом понял, что мы там боремся за то, чтобы маленький парнишка мог дожить до своего пятого дня рождения. Вся большая политика всегда через маленькую жизнь проходит. Если моя жизнь может стать ещё одним аргументом в пользу того, чтобы где-то в Никарагуа или в Эфиопии ребёнку сделали укол, и он не умер от рака — пусть будет так.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Я согласен, доктор, — сказал он. — Только одно условие. Если вы увидите, что от этой штуки мне станет хуже, чем от самого рака — вы честно скажете. Не будете ждать…

— Обещаю, — ответил я.

«Я запишу это, — тихо сказал „Друг“ у меня в голове.»

* * *

Вся подготовка к изготовлению индивидуальной вакцины для этого кубинца происходила как с женой Вальтера Мюллера в Швейцарии. И готовил ее «Помщник» там же — высоко на орбите в условиях невесомости.

Генерал Измайлов знакомый с этим процессом, только сказал:

— Будь аккуратен. Тогда в Швейцарии, нас практически никто не знал, ни в Европе, ни здесь. Скйчас за нами смотрят в тридцать три глаза…

— И если кто-то перехватит… — начал я.

«Тогда они получат пробирки с клетками и набор формул, — ответил „Друг“. — Этого уже достаточно, чтобы вызвать интерес ЦРУ, фармы и Камило. Их мотивы пересекутся. ЦРУ — доступ к новой медицине как к мощным рычагам давления. Фармгиганты — патенты и рынки. Камило — управление жизнью и смертью своих людей и врагов. Поэтому мы и используем многослойное шифрование и маршруты, которые сложно отследить.»

Генерал слушал, опершись локтем о стол на террасе касы. На столе лежала карта мира, местами уже замызганная от того, что по ней часто водили пальцем.

— Мы снова используем тень для того, чтобы протащить свет, — сказал он. — Те же коридоры, по которым раньше шли деньги за кокаин, пойдут клетки и вакцины. Это красиво. И опасно.

Он посмотрел на меня.

— Готов взять на себя разговор с пациентом? — спросил он.

— Уже говорил… — ответил я. — Иначе вся эта красивая схема так и останется картинкой.

* * *

Первую вакцину мы привезли в обычном термоконтейнере. Снаружи — логотип какой-то европейской фирмы по лабораторным реагентам, внутри — маленькие флаконы с мутноватой жидкостью и сухие инструкции на английском и французском. Пахло от контейнера холодом и пластиком.

В процедурной стояла тишина, нездоровая для кубинской больницы. Медсёстры шептались в коридоре, привычные шутки про «ещё один укол» куда-то испарились. Внутри — мы: я, доктор Альварес, тезка другого, молодой онколог Лидия, пара ассистентов. На стене — старые плитки, на потолке — лампа-диск с потемневшим стеклом.

«Температура вакцины — идеальная, — отметил „Друг“, когда