Псы Господни 4 - Олег Велесов

всех иных случаях полная катастрофа. Причём именно так — катастрофа, ибо численность французов в проигранных сражениях часто превышала численность англичан. Оберош, Морон, Оре, Боже, да и тот же Азенкур — всё это яркие примеры некомпетентности, а то и полнейшей глупости и чванства французских полководцев, нежелающих прислушиваться к умным людям и идущих на поводу неопытных юнцов. По этой же причине перед выходом из Фонтенеля я переговорил с Катрин и упросил её придержать Карла в Шиноне. Тот, конечно, полный энтузиазма рвался в бой, слишком уж сильно воодушевил я его призраком короны, но, боюсь, его энтузиазм приведёт нас к очередному поражению, которое окончательно похоронит Францию. Николай Львович восторжествует, и придётся мне валить в какую-нибудь Эфиопию, дабы избежать внутреннего выгорания. Если успею, конечно. Я потеряю всё, и в первую очередь Марго. Ей бежать необходимости нет. Да, она патриотка, и поможет мне… но в случае поражения опасаться чего-либо со стороны отца Томмазо ей не приходится. Похоже, он безумно влюблён в неё. Не тело бастарда де Сенегена, так любое другое послужит инквизитору сосудом. Он добьётся своего…

Но с Арно де Барбазаном надежды на победу есть. Неглуп, осторожен, и при том отважен и не боится принять удар. К этим его качествам добавить пять тысяч швейцарцев — и погоним мы англичан до самого Ла-Манша. Adieu, Николай Львович, adieu бывший мой лучший друг Игорь Кураев, попутного вам ветра в горбатые спины!

Армия двигалась быстро. На вторые сутки миновали Тур, на четвёртые оставили в стороне Блуа. По дороге в ряды рыцарской кавалерии вливались новые бойцы, порой, целыми копьями по пять-семь всадников. Роту Ла Гира Барбазан отправил к Жаржо, чтоб пошалили на переправе через Луару и в окрестностях, подняли шум, привлекли внимание, дабы англичане решили, что там что-то намечается. Хорошая идея, я об этом как-то не подумал, хотя отсутствие на поле боя Ла Гира обязательно скажется.

Но бог с ним, прорвёмся.

Когда до Буржа оставался один переход, застопорились. Псы продолжали идти в авангарде. Первыми двигались жандармы Леграна, за ними Миттеран со своими арбалетчиками. Хруст замыкал, заодно отправив далеко в стороны дозорных, готовых при необходимости дать сигнал об опасности.

Мы с д’Оссонвилем ехали впереди колонны стрелков. Дорога тянулась по лесу, справа-слева скрипели отяжелевшими стволами столетние дубы. Листва пожелтела и мягко ложилась на землю под копыта коней. Вдыхая чистый живой осенний воздух леса, я спросил:

— Жорж, у тебя нет ощущения… как будто мыши дыру в поясной сумке прогрызли? И из неё сейчас сыпется всё… как эти листья… и в первую очередь уверенность в завтрашнем дне.

— Странные у тебя ощущения, Сенеген, — повёл плечами граф. — Ты поэт, раз падающие листья приводят тебя к таким выводам… Но если желаешь изъясняться в этом образном ряде, тогда… Единственную дыру в моей поясной сумке прогрызла баронесса фон Фальбур, к которой я имел неосторожность испытать романтические чувства. Увы, после этого моё благосостояние резко пошатнулось, и теперь я вынужден служить наёмником у инквизиторов за символическую плату в один ливр. И это всё, что я могу сказать тебе про дыры.

— Ливр в день для тебя всего лишь символическая плата? Однако. Многие довольствуются меньшим. Поверь, через год баронесса вновь обратит на тебя внимание.

— Это вряд ли. Она давно грызёт чужие сумки. Мои её больше не интересуют.

Впереди открылся просвет, дорога выходила на открытую местность. На опушке под большим дубом столпились жандармы.

— В чём дело, Легран? — окликнул я лейтенанта.

— Посмотри сам, капитан.

Я подъехал. На обочине лежали четыре тела. Лица почерневшие, с глубокими порезами на щеках. Ушей нет, носов тоже. Тем не менее я узнал каждого.

Наша разведка.

Крайним слева лежал Буланже. Его пытали сильнее остальных. От пальцев остались одни головёшки, живот вспорот…

— Дня три уже лежат, — сказал Легран. — Кто ж их… так?

Сюрко с тел были содраны и прибиты к дереву, на одном поверх собачьей головы углём нарисовали подкову. Послание получилось неуклюжее, но легко читаемое. Я указал на неё:

— Вот кто.

— Подкова? Хочешь сказать… Серебряные подковы? Те англичане, лейтенанта которых ты приказал сжечь?

В голосе Леграна прозвучало осуждение. Он и тогда не был согласен с моим решением, а сейчас и вовсе обозлился.

— Неправ ты был.

— Считаешь, что если бы я помиловал того лейтенанта, то и ребят наших не тронули?

— Может быть…

— Ошибаешься, Легран. Пытали их не потому, что они псы, а потому что хотели узнать, какого хера они тут тёрлись. Это первая мысль, которая приходит в голову, когда ты видишь свою порезанную на куски разведку. И наполняться злостью ты должен не ко мне, а к врагу, совершившее подобное.

— Капитан…

Я махнул рукой:

— Всё, закончили дискуссию. Копайте могилу. Легран, пошли кого-нибудь за братом Стефаном, пусть молитву прочтёт.

— Брат Стефан в Блуа.

Ах, да… мой келарь теперь войсковой интендант, занимается вопросами продовольствия и снаряжения. Надо срочно найти кого-то на его место.

— Тогда просто похороните.

Мы стояли меж пустых полей под ласковым сентябрьским солнцем. Не холодно, не жарко. Бархатный сезон. На небе ни облачка. Щенка я отправил с известием к коннетаблю. Мою разведку вырезали, что творится впереди — неизвестно, надо посылать других. Проехал назад, увидев Хруста, коротко приказал:

— Грима ко мне.

Приказ передали по колонне, и через минуту Грим стоял возле меня.

— Слушай внимательно, немец. Теперь ты мой начальник разведки. Бери кого хочешь в помощники, забирай лошадей, оружие, что там тебе ещё нужно, но чтоб к вечеру я знал, что у меня творится слева, справа, сзади и впереди. Клювом прощёлкаешь, самолично выбью чурбак у тебя из-под ног. Всё ясно?

— Да, капитан.

— Работай. Хруст, занимай вон тот холм справа. Телеги ставьте полукругом в сторону Буржа. Костров не жечь, быть готовыми к бою.

Жизнь закипела. На холм завели телеги, арбалетчики встали позади. Пехота, пользуясь передышкой, увалилась на землю, но снаряжение никто не снимал, только алебарды составили в пирамиды.

Вернулся Щенок, вместе с ним подъехал кто-то из оруженосцев Барбазана и спросил, кривя рот:

— Почему остановились?

— Потому что я приказал.

— Но коннетабль не давал такого… — оруженосец повернулся ко мне и осёкся. Заглянул в глаза, понял, что разговаривать со мной подобным образом нельзя, и сменил тон. — Господин де Сенеген, я должен доложить коннетаблю, почему вы остановились.

Я милостиво кивнул: