Чадо из Майнкрафта - KWIL

чтобы заполнить пустоту. Достаточно, чтобы не думать. Он спустился в промышленную зону. Достал из сундука ресурсы. Открыл верстак. И начал строить. Снова. Как всегда. Единственное, что он умел. Единственное, что имело смысл. Даже если смысла больше не было.

Глава 36

Он работал.

Работал как одержимый, как машина, как существо, которому не нужен ни сон, ни отдых, ни пища — только блоки, только схемы, только бесконечное, монотонное движение: поставить блок, разбить блок, переставить блок, улучшить блок. Руки мелькали, интерфейс мерцал перед глазами, инвентарь наполнялся и опустошался, наполнялся и опустошался. Жека не спал. Он не помнил, когда спал в последний раз. Он не помнил, когда ел. Он просто смотрел на шкалу голода, когда она падала, и механически закидывал в рот курицу. Вкуса не было. Текстура была. Насыщение было. Вкуса не было. Он старался об этом не думать. Он вообще старался не думать. Думать было опасно. Думать значило слышать голос. А голос он слышать не хотел.

Но голос не уходил. Он стал настойчивее. Он больше не ждал, пока Жека останется один в тишине, — он приходил, когда хотел. Во время работы. Во время стройки. Во время битвы с редстоун-схемами. Он звучал в голове, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. И с каждым днём его вопросы становились всё более жестокими.

— Ты помнишь её лицо? — спросил голос однажды, когда Жека выкладывал очередную стену из обсидиановых блоков.

Жека замер. Он знал, о ком речь. Он попытался не думать, но голос не дал.

— Жена барона. Та, которую ты убил первой. Ты помнишь её лицо?

Жека молчал. Он помнил. Она стояла у камина, прижимая к себе дочерей. Она смотрела на него — не с мольбой, не с ужасом, а с каким-то странным, почти царственным достоинством. Она не просила пощады. Она просто смотрела. А он ударил. Просто так. Из любопытства. Проверить, выпадет ли лут.

— Она была живой, — сказал голос. — Она любила своих дочерей. Она любила своего мужа. У неё были мечты. Воспоминания. Любимые блюда. Книги, которые она читала у камина. Ты уничтожил всё это. За секунду. Ради лута, которого не было.

— Я не знал, — прошептал Жека. Его руки, державшие блок обсидиана, дрожали. — Я думал, это игра. Я думал, они не настоящие.

— А солдаты? — продолжал голос. — Тысячи солдат, которых ты убил стреломётами, пушками, големами. У каждого из них была семья. Мать. Отец. Жена. Дети. Они шли в бой, потому что защищали свой дом. А ты кромсал их, как сорняки, и смеялся. Ты смеялся, Женя. Ты называл это «фармом».

Жека закрыл глаза. Перед мысленным взором пронеслись картины: поле перед первой крепостью, усеянное трупами. Мухи. Стервятники. Запах, от которого жители деревни умирали медленной смертью. Он тогда просто ушёл. Просто забыл о них. Оставил гнить.

— Ты оставил их гнить, — повторил голос, словно читая его мысли. — Ты построил новую крепость и забыл о старой. А люди, которых ты называл своими «эн-пэ-си», умирали от болезней, от голода, от вони. Дети умирали, Женя. Маленькие дети. Ты даже не заметил.

— Я не… — Жека осёкся. — Я не хотел. Я просто…

— Ты просто играл, — закончил голос. — Ты всегда просто играл. Но игра закончилась. А мёртвые остались мёртвыми. И ты не можешь их воскресить. Ты не можешь ничего исправить. Ты можешь только строить. Строить, строить, строить, пока не забудешь. Но ты не забудешь. Я не дам тебе забыть.

Жека закричал. Он бросил блок обсидиана в стену, и тот разлетелся на осколки. Он схватился за голову, упал на колени, зажмурился, пытаясь заглушить голос, но голос звучал громче, чем когда-либо.

— Ты чудовище, Женя. Ты хуже демонов. Демоны хотя бы знают, что они творят зло. А ты творил зло и называл это игрой. Ты убивал и называл это фармом. Ты держал людей на поводке и называл это коллекционированием. Ты — монстр. И ты знаешь это. Ты всегда знал. Ты просто боялся признать.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал Жека, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, от колонн, от пола из масок. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

Он бил кулаками по полу. Квадратными, синими, нечеловеческими кулаками. Он бил, пока маски под ним не начали трескаться. Тысячи лиц, застывших в безмолвном крике, разбивались вдребезги. А он всё бил и бил, и кричал, и не мог остановиться.

И вдруг он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Кто-то положил руку ему на плечо. Жека замер. Он медленно, очень медленно поднял голову. Рядом с ним, опустившись на колени, сидела Герцогиня. Её белые глаза смотрели на него — не с ужасом, не с презрением, не с торжеством. С чем-то другим. С чем-то, чего Жека не видел ни у кого из обитателей этого мира. С пониманием.

— Ты слышал его, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

Жека смотрел на неё, не в силах говорить. Его грудь вздымалась, хотя дыхания не было. Его руки дрожали, хотя мышцы были квадратными и неестественными. Его глаза, фиолетовые и пустые, сейчас были полны такой боли, какой Герцогиня не видела ни у одного смертного.

— Ты слышал его, — повторила она. — Голос. Тот, что приходит после победы над Монархом. Он говорит с тобой.

— Откуда ты… — голос Жеки сорвался. — Откуда ты знаешь?

— Потому что я слышала его тоже, — ответила Герцогиня. — Давно. Очень давно. Когда я ещё была смертной.

Жека уставился на неё. Герцогиня, демонесса Пустоты, существо, которое он победил, пленил, держал на поводке, — она когда-то была смертной? Он никогда не спрашивал. Ему никогда не приходило в голову спрашивать. Она была мобом. Элитным мобом. Лутом. А у мобов нет предыстории. Но сейчас, глядя в её белые глаза, он вдруг понял, что ошивался. У всех есть предыстория. Даже у мобов. Даже у демонов. Даже у него самого.

— Я была человеком, — сказала Герцогиня. — Очень давно. В мире, которого больше нет. Я была жрицей. Я служила богам, которые умерли. И когда мой мир был разрушен, я попала в Лабиринт. Монарх взял меня. Он выпил мою душу, выпил мои воспоминания, выпил всё, что делало меня мной. И оставил только пустоту. Только тишину. Только ту часть меня, которая молчала.

Она замолчала. Её рука всё ещё лежала на плече Жеки.

— Я знаю, что значит слышать голос, который говорит тебе