Чадо из Майнкрафта - KWIL

не потеряться во времени. Год с тех пор, как голос его совести — или это был голос Сумеречного Монарха? или это был его собственный страх, облёкшийся в слова? — впервые заговорил с ним. Год с тех пор, как он осознал: всё вокруг реально. Люди, которых он убивал, были настоящими. Эльфы, которых он рубил мечом, были живыми. Кровь на его квадратных руках была не текстурой и не пикселем — она была кровью. И её было много. Очень много.

Он посмотрел на свои руки. Квадратные, синие, обтянутые грубой тканью. Руки, которые когда-то держали мышь и клавиатуру, теперь держали алмазный меч. Руки, которые построили стены Эренвальда и разрушили замок барона, которые собрали армию големов и обратили в бегство эльфийскую королеву. Руки, которые убили жену барона. Просто так. Из любопытства. Чтобы проверить, выпадет ли лут.

Он помнил этот момент. Помнил с болезненной, неестественной ясностью, как будто это случилось вчера. Она стояла у камина, прижимая к себе дочерей. Её лицо было спокойным — не молитва о пощаде, не крик ужаса, а странное, почти царственное достоинство. Она смотрела на него, двухметровое квадратное чудовище с фиолетовыми глазами, и не унижалась до мольбы. А он подошёл, занёс меч и ударил. Просто так. Просто чтобы посмотреть, что выпадет. И когда ничего не выпало, он расстроился. Расстроился, как ребёнок, который сломал игрушку и не нашёл внутри сюрприза.

— Я был чудовищем, — прошептал он.

Эти слова он повторял часто. Иногда вслух, иногда про себя. Они стали чем-то вроде мантры, ритуала, способа напоминать себе о том, что он сделал. Не для того, чтобы наказать себя — хотя иногда ему казалось, что он заслуживает наказания. А для того, чтобы не забыть. Чтобы не позволить себе снова скатиться в то состояние, когда мир казался игрой, а люди — NPC.

Внизу, у подножия маяка, раскинулся его город. Город, построенный из костей демонов и обсидиана, из золотых каркасов Аскетов и масок Безликих. Город, который он возводил как одержимый, пытаясь заглушить работу голос совести. Тогда ему казалось, что если построить достаточно стен, достаточно башен, достаточно механизмов — голос замолчит. Но голос не замолчал. Стены не помогли. Механизмы не спасли. И тогда он остановился. Перестал строить. Перестал крафтить. Перестал фармить. Впервые в жизни — или в посмертии, он до сих пор не знал, как это называть, — он просто остановился. И начал думать.

Это было самое трудное. Думать. Вспоминать. Анализировать. Раньше он никогда этого не делал. Раньше он просто играл. Игра была его убежищем, его наркотиком, его способом не думать о реальности. Реальность была слишком страшной: школа, где над ним смеялись из-за веса; мать, которая вздыхала и просила его «хоть иногда выходить на улицу»; пустота в груди, которую он забивал чипсами и игровыми достижениями. В игре он был богом. В реальности — никем. И он выбрал игру. Выбрал настолько полно, что не заметил, как умер.

— Ты не знал, — сказала Герцогиня однажды, когда он в очередной раз сидел на вершине маяка и смотрел в пустоту.

— Это не оправдание, — ответил он.

— Я не оправдываю. Я просто говорю факт. Ты не знал. Ты был убеждён, что это симуляция. Ты действовал исходя из этого убеждения. Это не снимает ответственности, но это объясняет. Понимаешь разницу?

Он понимал. За этот год он многое начал понимать. Раньше мир был простым: есть игрок, есть мобы, есть лут, есть цель. Теперь мир был сложным: каждый встречный имел свою историю, свою боль, свою надежду. Каждое действие имело последствия. Каждый выбор имел цену. И цена эта часто была неподъёмной.

Он часто разговаривал с Герцогиней. Это стало их ритуалом: она поднималась на маяк, садилась рядом, и они говорили. Не о стратегии, не о ресурсах, не о планах — просто говорили. О жизни. О смерти. О прошлом. О будущем, которого может и не быть. Он рассказал ей о своём мире: о школе, о матери, о компьютере, о Minecraft, о том, как стул сломался под ним и он упал лицом в клавиатуру. Рассказал, как боялся реальности, как прятался в играх, как не умел общаться с людьми и как ненавидел себя за свою слабость. Она слушала. Не перебивала. Не осуждала. Просто слушала — так, как никто никогда не слушал его в прошлой жизни.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он однажды. — Я скучаю по ней. По маме. Мы никогда не были близки. Она работала на двух работах, приходила уставшая, видела меня за компьютером и вздыхала. Иногда кричала. Иногда плакала. Я думал, что ей всё равно. Думал, что я для неё — обуза. А теперь понимаю: она просто не знала, как до меня достучаться. Она пыталась, а я не слушал. Я всегда выбирал игру. Всегда. А теперь я мёртв, и она, наверное, нашла моё тело в комнате, и…

Он замолчал. У него не было слёз — это квадратное тело не умело плакать. Но внутри что-то сжималось, болело, ныло — фантомная боль по тому, чего уже не исправить.

— Ты не можешь вернуться, — сказала Герцогиня. — Но ты можешь помнить её. Помнить — это тоже форма любви. Даже если любовь пришла слишком поздно.

Он кивнул. И они сидели молча, глядя на свет маяка.

Таких разговоров было много. Иногда они говорили о её мире — Эйтарионе с тремя солнцами. Иногда о его детстве — о том, как он впервые включил Minecraft, как построил свой первый дом из земли и дерева, как радовался, когда нашёл алмазы. Иногда они просто молчали, и это молчание было не неловким, а спокойным, как тишина после бури.

Но были и другие дни. Тяжёлые дни. Когда голос возвращался, и Жека не мог его заглушить.

— Ты прячешься, — говорил голос. — Ты сидишь здесь, в своей башне, и делаешь вид, что меняешься. Но ты не меняешься. Ты просто боишься. Боишься выйти наружу и увидеть, что ты натворил. Увидеть лица тех, кто выжил. Увидеть руины, которые ты оставил. Ты трус, Женя. Ты всегда был трусом. Ты прятался в играх от реальности, а теперь прячешься в этой башне от последствий своих действий.

— Я не прячусь! — кричал он в такие дни, и его голос эхом разносился по Лабиринту. — Я… я просто не готов. Мне нужно время. Мне нужно понять, кто я теперь. Мне нужно…

— Тебе