Чадо из Майнкрафта - KWIL

нужно оправдание, — перебивал голос. — Ты мастер оправданий. «Я не знал». «Я думал, это игра». «Мне нужно время». Сколько ещё времени тебе нужно? Год прошёл. Год! А ты всё сидишь здесь, в своём демоническом царстве, и ничего не делаешь. Ты даже не попытался узнать, что случилось с теми, кого ты бросил. С Изабель. С герцогом. С Винсентом. Ты просто оставил их и сбежал. Как всегда.

— Я не сбежал! Я отступил! Это была тактика!

— Тактика, — голос усмехался. — Ты называешь это тактикой? Ты бросил людей, которые тебе доверяли. Бросил на растерзание эльфам. И даже не попытался вернуться. Даже не попытался узнать, живы ли они. Ты просто сидишь здесь и жалеешь себя. Как всегда.

В такие дни Жека не находил себе места. Он бродил по Лабиринту, бесцельно, часами. Проходил через промышленную зону, где печи давно погасли, а големы стояли без движения. Через жилые кварталы, где дома пустовали, потому что жителей не было и не предвиделось. Через портальную, где десять обсидиановых рам мерцали фиолетовым светом и вели в никуда. Он останавливался у портала в Эренвальд — того самого, связь с которым он восстановил, но ни разу не использовал. Смотрел на фиолетовое свечение и думал: что там? Что стало с его городом? С его стенами? С его жителями? Они предали его, открыли ворота врагу. Но они сделали это, потому что он держал их в клетке. Потому что они умирали от запаха его побед. Потому что для него они были просто NPC, а для себя — живыми людьми.

Он протягивал руку к порталу. И отдёргивал. Не сейчас. Пока не сейчас. Он знал, что голос прав: он боялся. Боялся увидеть то, что натворил. Боялся встретить тех, кого предал. Боялся признать, что его «тактическое отступление» было обычным бегством. И он ненавидел себя за этот страх.

Герцогиня находила его в такие дни — потерянного, разбитого, сидящего на полу у портала. Она не спрашивала, что случилось. Она знала. Она просто садилась рядом и ждала. Иногда он начинал говорить — сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Иногда молчал. Но её присутствие помогало. Оно напоминало ему, что он не один. Что даже в этом проклятом Лабиринте, даже после всего, что он сделал, есть кто-то, кто его понимает. Кто прошёл через то же самое. Кто не осуждает.

— Я тоже боялась, — сказала она однажды. — После того, как Монарх пал, и я начала вспоминать. Я боялась вспоминать. Боялась признать, что служила ему добровольно. Что убивала по его приказу. Что моя тишина уничтожила множество миров. Я хотела забыть. Хотела убежать от себя. Но бежать было некуда. Лабиринт — это клетка. И я была в ней заперта вместе со своей памятью. Единственный выход — принять её. Принять себя. Не оправдывая, но и не уничтожая. Просто принять.

— У тебя получилось? — спросил он.

— Не до конца, — честно ответила она. — Я всё ещё помню. Всё ещё чувствую вину. Но я перестала убегать. Это первый шаг. Ты сделал его, когда отстегнул поводок. Когда спросил о моём прошлом. Когда начал слушать. Это больше, чем многие делают за всю жизнь.

Он посмотрел на неё. На её фарфоровое лицо, белые глаза, рога из слоновой кости. На платье из слёз, которое струилось, переливалось, жило своей жизнью. Она была демоном. Она была жертвой. Она была палачом. Она была всем сразу — как и он сам. И она всё ещё была здесь. Всё ещё сидела рядом. Всё ещё говорила с ним так, как никто никогда не говорил.

— Спасибо, — сказал он. Это слово стало привычным за последний год. Он произносил его часто — может быть, слишком часто. Но каждый раз он вкладывал в него всё, что чувствовал. Всю благодарность, которую не умел выразить иначе.

Она кивнула. И они снова сидели молча, глядя на свет маяка.

Месяцы шли. Медленно, тягуче, как патока. Жека продолжал рефлексировать, вспоминать, анализировать. Он пересматривал каждую битву, каждое решение, каждую смерть. Он вёл мысленный дневник — не на бумаге, а в памяти, — где записывал имена тех, кого убил. Не все имена он знал. Большинство были безымянными солдатами, безликими эльфами, бессловесными Безликими. Но он всё равно запоминал их лица. Их крики. Их последние взгляды. Это было мучительно. Но он не останавливался. Он чувствовал, что должен помнить. Что это — часть его наказания. Или искупления. Или и того и другого.

Он начал замечать вещи, которых не замечал раньше. Что Герцогиня, когда думает, что он не видит, иногда напевает — тихо, почти неслышно, мелодию, которую, наверное, помнила ещё из своего мира. Что големы, даже когда им не отдают приказов, иногда слегка поворачивают головы, следя за ним своими угольными глазами, — как будто в них зарождается что-то похожее на сознание. Что свет маяка меняет оттенок в зависимости от времени суток — хотя в Лабиринте не было суток, — становясь то холодно-голубым, то тёпло-золотистым, и в этом была какая-то странная, непостижимая красота.

Он начал задавать вопросы. Не только Герцогине — самому себе. Кто он теперь? Не игрок, не бог, не чудовище. Кто? Ответа пока не было. Но он чувствовал, что вопрос правильный. Что сам процесс спрашивания — уже шаг вперёд. Он начал думать о будущем. Не о том будущем, где он завоёвывает новые миры и фармит новых боссов. А о том, где он… что? Помогает? Искупает? Строит не для себя, а для других? Эти мысли были новыми, непривычными, почти пугающими. Но они были. И он не гнал их.

Так прошёл год.

В конце года он стоял на вершине маяка — один, если не считать Герцогини, которая, как всегда, была рядом, — и смотрел на фиолетовое свечение портала в Эренвальд. Он знал, что должен туда пойти. Знал, что рано или поздно ему придётся встретиться с теми, кого он оставил. С теми, кто, возможно, всё ещё жив. С теми, кто, возможно, проклинает его имя. Но он не был готов. Пока не был. Он боялся. Боялся увидеть ненависть в их глазах. Боялся увидеть руины, которые оставил. Боялся признать, что его действия имели последствия. И он ненавидел себя за этот страх. Но страх был сильнее.

— Когда-нибудь, — сказал он тихо. — Когда-нибудь я туда войду. Но не сегодня.

Герцогиня ничего не ответила. Она просто стояла рядом, и её присутствие было лучшим