Чадо из Майнкрафта - KWIL

ответом. Свет маяка пульсировал, пронзая тьму. И Жека, бывший школьник, бывший игрок, бывший бог, а теперь просто потерянная душа в квадратном теле, смотрел на этот свет и думал о том, что даже в самой глубокой тьме можно найти дорогу. Если не бояться искать. Если рядом есть кто-то, кто верит в тебя. Если ты сам начинаешь верить. Медленно, неуверенно, но начинаешь.

Глава 39

ГЛАВА 2. ХАТИНЧХЕЛОХИН

Задолго до того, как Синий Великан появился в этом мире, задолго до того, как герцоги собирали армии, а эльфы пробуждали Детей Первого Семени, в глубине земли, куда не проникал ни один луч солнца, жили гоблины. Они ютились в пещерах, в заброшенных шахтах, в подземных лабиринтах, которые люди считали безжизненными. Они были мелкими, суетливыми, трусливыми. Они питались отбросами, грибами, друг другом — когда голод становился невыносимым. Их считали вредителями, паразитами, досадной помехой на задворках цивилизации. Никто не воспринимал их всерьёз. Никто не боялся их. Никто не думал о них иначе, чем о грязи под ногами.

И в этом была их сила.

Потому что пока великие расы — люди, эльфы, гномы — сражались друг с другом за территории, за славу, за божественное благословение, гоблины просто размножались. Они плодились в темноте, как крысы, как тараканы, как сама жизнь, которая не спрашивает разрешения, а просто существует, цепляясь за любую возможность. Самка гоблина приносила помёт до двадцати детёнышей за раз. Детёныши росли быстро — через несколько недель они уже могли держать оружие, через месяц становились полноценными бойцами. Гоблины умирали легко, но рождались ещё легче. Смерть для них была не трагедией, а статистикой. Каждый павший освобождал место для десятка новых.

И так продолжалось веками. Тысячелетиями. Гоблины были фоном, шумом, досадной помехой — не более. Люди иногда устраивали облавы на гоблинские гнёзда, когда те слишком близко подбирались к деревням. Эльфы брезгливо морщились при одном упоминании этого вида. Гномы ставили ловушки в нижних тоннелях, чтобы гоблины не воровали руду. Но никто не считал их угрозой. Никто не думал о них как о силе, способной изменить мир. И зря.

Потому что в глубине, в самой тёмной и забытой пещере, рождалось нечто новое.

* * *

Его мать была обычной самкой. Она умерла при родах — обычное дело для гоблинов, самки редко переживали третьи или четвёртые роды, а этот помёт был у неё шестым. Она лежала на куче грязной соломы в углу пещеры, и её тело, и без того истощённое, не выдержало. Детёныши — восемь штук, обычный помёт — копошились вокруг неё, пищали, искали молоко. Семеро из них умерли в первые часы: кого-то раздавили сородичи, кого-то утащили крысы, кто-то просто замёрз, потому что в пещере было холодно, а греться было негде. Выжил только один.

Он был другим.

Даже в первые минуты жизни — слепой, голый, беспомощный — он двигался не так, как остальные. Не суетился, не метался. Он замер. Лежал неподвижно, прислушиваясь. Его ноздри раздувались, втягивая запахи пещеры: влажный камень, гниющая плоть, грибная слизь, запах других гоблинов. Его уши, ещё закрытые плёнкой, пытались уловить звуки: шорох лап, писк сородичей, капанье воды с потолка. Он изучал мир. В первые же минуты своей жизни он начал его изучать.

Когда голод стал невыносимым, он пополз. Не к мёртвой матери — её молоко уже иссякло. Он пополз туда, где пахло едой: к грибным зарослям на дальней стене пещеры. Другие гоблины не обращали на него внимания — детёныши умирали постоянно, на это никто не смотрел. Он добрался до грибов, впился в них беззубыми дёснами, начал жевать. Грибы были жёсткими, горькими, почти несъедобными. Но он ел. Он выживал.

Через неделю он открыл глаза. Они были жёлтыми — не мутно-жёлтыми, как у большинства гоблинов, а яркими, почти светящимися, как два маленьких фонаря в темноте. Он смотрел на мир и понимал его. Не инстинктивно, как животное. Он именно понимал. Видел связь между вещами. Если этот камень острый — им можно разрезать гриб. Если эта лужа глубокая — в ней можно утопить крысу. Если этот гоблин больше и злее — его лучше обходить стороной, пока не станешь сильнее. Он анализировал. Он делал выводы. Он учился.

Через месяц он был размером со взрослого гоблина. Через два — крупнее любого в племени. Его кожа имела не серо-зелёный, а странный медно-коричневый оттенок, который в свете факелов отливал металлом. Его зубы, в отличие от кривых и гнилых зубов сородичей, были ровными и острыми, как лезвия. Его мышцы, питаемые неустанным голодом и постоянной охотой, бугрились под кожей. Он больше не питался грибами и отбросами. Он охотился: на крыс, на пещерных слизней, на других гоблинов, которые были слабее. Он поедал их, и с каждым съеденным сородичем становился сильнее. Как будто поглощал не просто плоть, но саму суть гоблинской расы — её живучесть, её приспособляемость, её бесконечную волю к выживанию.

Другие гоблины начали его бояться. Они расступались, когда он проходил. Они прятали еду. Они отводили глаза. Он чувствовал их страх, и этот страх был ему приятен. Не потому что он был жесток — хотя жестокость была частью его натуры, как и любого гоблина. А потому что страх означал уважение. Признание силы. А сила была единственным, что имело значение в этом мире. Он ещё не знал слова «король». Но он уже понимал концепцию власти.

Племя, в котором он родился, называло себя Кровавыми Когтями — не самое оригинальное имя для гоблинов, но они им гордились. Вождём был старый, жирный гоблин по имени Гракх. Он правил уже много лет, потому что был самым сильным — когда-то. Теперь он был просто самым толстым. Он сидел на куче костей и объедков, которую называл троном, и отдавал приказы, которые никто не выполнял. Гракх был глуп даже по гоблинским меркам, но у него хватало инстинкта удерживать власть: он убивал любого, кто казался ему опасным. Поэтому когда в племени появился странный детёныш, растущий слишком быстро, Гракх приказал его убить. Двое гоблинов — самые крупные из тех, что ещё подчинялись вождю, — отправились выполнять приказ. Они нашли молодого Хата у грибных зарослей. Он ел. Они подошли сзади, думая, что он не заметит.

Он заметил.

Первый гоблин умер мгновенно: Хат развернулся и вцепился ему в горло зубами, просто вырвал кадык. Второй попытался