Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Слууушай, – вдруг сказала Дашка, – а может, дед расскажет? Его из больницы когда отпустят?

Это была не очень хорошая идея, и он объяснил почему. Деда жалели. На самом деле он был на волосок от дома престарелых. Не потому, что родители жестокие и бессердечные, а просто чокнутый старик с бредовыми идеями о мертвом времени, только что чудом переживший второй инфаркт, вряд ли мог заслужить доверие мамы, какой бы благодарной дочерью она ни была.

Михаил смотрел на это несколько иначе, но объяснять родителям про время – это было все равно что с деревьями разговаривать.

Пока был мелкий, всегда удивлялся, почему взрослые не верят в сказки. Это же так прикольно, весело, как минимум нескучно. Но во всех книжках, фильмах, мультиках взрослые были непреклонными твердолобыми долдонами. Теперь, когда сам подрос, понял причину. Взрослым все должно быть понятно. Тогда нет беспокойства, что они не все могут контролировать. Детей же контроль не интересует. Сейчас он стоял одной ногой на их территории, там, где маячили его детские представления о мире. Стоять было неудобно. А еще жутко стали мешать родители.

Именно сейчас стали мешать, когда выяснилось, что надо возвращаться и как-то объяснять происходящее. Он не знал как. Внутренне его еще тянуло домой, это было теплое детское чувство, желание взбежать по лестнице, попинать дверь ногой, ворваться и с криком броситься обнимать маму, и ходить напружиненным, радостным, до бровей полным света и желания как-то выплеснуть этот свет. И потом обязательно серьезный разговор с отцом про жизнь, про то, что можно и нельзя, правильно и неправильно, без криков, доверительно, ну, может, немного с нажимом. Такими горячими осколками он видел свое возвращение и даже хотел его, ему нравился такой финал. Когда, пройдя все испытания, ты возвращаешься домой, а там пахнет как дома, и не сравнить это ни с чем; можно упасть на свою кушетку, зарыться лицом в подушку и вдохнуть, и выдохнуть, чувствуя, как мир там, за белыми шторами, за окнами, растворяется, перестает существовать, и есть только это колючее и шипящее, как пузырьки лимонада в горле, счастье возвращения – точки, которая неизбежна и так желанна.

Но потом что? Ничего не кончилось, никто никуда не делся. Цифровое время заполняет улицы и города, и кто-то ищет его, принимает донесения шпионов, не замечен, не зафиксирован, продолжает поиск… и часы на руке заряжены, готовы к бою, а он сам готов? И родители стали лишние, и даже дед, и Дашка, потому что он не сможет спокойно без оглядки на них что-то делать. В том, что он будет что-то делать, Мишка не сомневался. Это вообще была очень большая мысль, как айсберг, где верхушкой были его скудные знания и опыт и все произошедшее, но уже не хотелось останавливаться: все-таки скорость приличная, впереди куча дел. Не бросать начатое, разыскивать Часовщика, строить планы и давить, давить, давить этих цифровых. Кромсать джедайским лучом из часов цифровые наслоения, освобождать угнетенных, возвращать истинное время. Такая тезисная, пафосная суета образов про борьбу с системой была пока в нижней части айсберга, которую и не видно толком в темной морской воде. Но это пока. Какая борьба и против кого? С кем? Все тонуло в темноте грядущих тревожных перемен. Именно поэтому хотелось кинуться туда без хвостов и нерешенных вопросов.

В кофейне тихонько играли рождественские гимны, минусовки, заботливо надерганные из известных западных хитов, и только сейчас Мишка вспомнил: Новый год на носу! Елка. И растерялся. Как всегда, выбили его из настроя дурацкие простые вещи. 010. Словно впервые он увидел шарики под потолком, гирлянды и огоньки. Мир жил сам по себе, и не было в нем никаких жутких тварей, стражей и прочей инфернальной ерунды. А может, их и не было? 1101. И сейчас нет, надо просто как следует себя ущипнуть и проснуться?

На улице потемнело. Или это в глазах? И на столе заблестело что-то такое… Он провел пальцем, то ли стирая засохшую каплю, то ли проверяя, откуда блик, и отдернул руку. Задохнулся от неожиданности. Тонкие мерцающие полоски, как живые, потянулись от пальца, поползли по столу. 010010110. Дальше. Больше. Засияли елочной гирляндой. 0010110. Запульсировали, разгоняясь, всполохи. 00010100110. Только что их не было: и стол, и стулья, и Дашка, и кружка с кофе были обычными. 01001. А тут забились, расчерченные световодами, – 010010101 – превращая кофейню в безумную световую инсталляцию. Аж в глазах зарябило. 00101. Как тогда, в первый раз, когда Евгений этот… (Мишка мысленно произнес подходящее слово) – 001010010 – показывал здесь фокусы с остановкой времени. 010. Тогда вся эта круговерть пошла, когда он включил что-то в своей машине, а теперь-то они вылезли с чего? 00110101.

Зажмурился крепко и запоздало оглянулся. Линии. Линии. Нули и единицы. 0010100 101001010010100010110100ПОСЛЕ001010 01ДОВА0010100101ТЕЛЬ01001НОСТЬ0100 101ГА001СИТ01001НЕКОН0010010ТРОЛИ00 10010100РУЕ0010010МЫЙВРЕ00101МЕ000 10НН0010ОЙ00101001ПОТ00101ОК00101110.

Стол взмахнул крышкой, будто по другой стороне ударил кто-то большой. Кружка с кофе вспорхнула к потолку, тяжко разбрызгивая пенистую кляксу. Дашка падала со стула, но медленно, как под водой, вся исполосованная световодными линиями, будто скульптура из какого-нибудь Тесла-парка. Секунду спустя Мишка догадался, что так видит только он. Ударил себя по правой щеке с размаху. Линии прыгнули зигзагом звукового графика на таймлайне реальности и погасли. Вокруг хороводом черных балахонов стояли стражи, выдвинув правую сторону капюшона и плечо вперед. 0010101ЗАЩИТА0010101. Безель часов под пальцами будто хрустнул в звенящей тишине повисшей секунды.

Окажись сейчас в руке рапира, это был бы шикарный пируэт. Тренер дрессировал Щербинина две с половиной недели, чтобы получалось хотя бы сносно. Выметнувшаяся из циферблата ослепительная спица вычертила в воздухе зигзаг. Пируэта не вышло: часы болтались на запястье. Рассеченные пополам два стража повалились на пол. Все прыгало перед глазами. Круговой взмах часами. Отпрыгнули, уроды. Он оглянулся, ища глазами Дашку, и тут же заработал удар по затылку. Клацнула челюсть, солено и больно он прикусил язык и упал на пол. Не глядя, махнул рукой с часами. Перевернулся на спину.

Распадались они красиво. Как бумажные. Подрубленный страж копошился рядом, тянул суставчатую руку-клешню, скреб по полу. В капюшоне матово отсвечивало нечеловеческое, словно из кусочков собранное, лицо. Три глаза, в каждом граненые пирамидки: их верхушки он принял за стержни. Занемела левая рука. Мишка дернулся, но на руке уже повис железной тяжестью еще один страж. Стиснул клешней. Высвобождал из балахона вторую конечность. Почти не больно,