Время живое и мертвое - Роман Голотвин

А Мишка был растерян. Сидел, откинувшись на сиденье, смотрел перед собой. Губы у него иногда шевелились, словно он разговаривал с кем-то или проговаривал что-то. Морщился, виновато прищуривал глаз – Дашка помнила, почему он это делает. В школе к этому относилась проще, даже смеялась, а сейчас нет. Это всегда не очень приятное зрелище. Она-то повидала растерянных парней. Хорошо помнила лицо отца, когда его двинули с должности и он неделю сидел дома, осознавал, куда ему двигаться дальше, что делать, как жить. Папу было жалко, да и все они выглядели жалко: отшитые ею кавалеры, не прошедшие отбор мальчишки в секции по легкой атлетике, получившие пинков одноклассники. Почему парни так тяжело принимают поражение, она не знала. Щербинин еще не проиграл, но лицо у него было такое, что невыносимо хотелось что-то сделать. Она не знала, что именно, и продолжала смотреть. И параллельно думала: как хорошо, что ей не надо ничего решать. Она уже написала сообщение отцу, позвонила маме и, в общем-то, почти отмазалась от наказания, которое родители собирались организовать ей за внезапное исчезновение. Для нее все их недавнее приключение было все-таки приключением, с романтическим флером, да. И край бездны, который несколько раз возникал на краю сознания, она не вспоминала. К черту весь этот артхаус. А сейчас было жалко Щербинина, который влип во всю эту артхаусную дичь, но жалко как-то иначе, не так, как других. Не пожалеть его хотелось, а обнять, поняла она. Тааак. Давно ли мы со всеми обнимаемся? И вообще, что дальше? До ночи кататься на метро и путать следы?

В вагон зашла парочка, вот тут уже точно – влюбленные. Девушка прислонилась к двери с надписью «Не прислоняться», парень встал вплотную. Что-то говорил, она смеялась, один раз даже вынула наушник и переспросила. Засмеялась еще сильнее. Наверное, Дашке тоже хотелось бы так стоять, ехать куда-то, в гости или домой, или гулять, и чтобы Мишка держал ее рукой за талию. Не держал – придерживал. И смотреть на него немножко снизу вверх, и смеяться, какой он беззащитный. Да, уж лучше так, чем вспоминать, как скакал Щербинин один посреди кофейни, размахивая руками, будто дерется. И она, дура, хотела его успокоить… и как потом стены начали трескаться, столы разламываться, а стекла взрываться крошевом осколков. Жуткое было зрелище, как такое развидеть? Даша Торгаева закрыла глаза, машинально положила руку на сиденье и повела ладонью в сторону, пока не дотронулась мизинцем до Щербинина, сидевшего рядом. Ладно, пусть думает. Герой. Она сказала себе это так тепло, что самой стало неловко. Мир не рухнул. Опять парни его спасают, вообще ничего оригинального. «Придумай что-то поинтересней, – сказала Даша мысленно, не зная, к кому обращается, – а то на корейскую дорамную тухлятину похоже!» Говорила она это с закрытыми глазами, и так и уснула. Что-то мелькало в оранжевых отсветах, как яркий свет через веки. Голос объявлял станции. Тоннель, по которому они ехали к свету, все удлинялся, а свет все время был где-то там, далеко.

Снилось ей, как Щербинин сидит на качелях, тех самых, во дворе, и будто бы это не совсем Щербинин, не Мишка, а тот, в кого он был превращен. Парнишка с белесыми ресницами. Сидит, смотрит и говорит: «А я ведь вообще ни при чем!» А она ходит с бутербродами в пакете и говорит: «Может, поешь?» А он отвечает: «Ненавижу я твои бутерброды. А яблоко есть?» И она ищет это яблоко, а потом вспоминает, что телефон у нее с яблоком на чехле, шарит по карманам, а нет телефона! И такой ужас тут же накатывает, что папа убьет и мама будет мозг чайной ложкой месяц выедать за этот телефон. Она вздрогнула и проснулась. В глазах щипало, Щербинин заботливо придерживал ее рукой, но сразу отпустил, как только почувствовал, что она зашевелилась.

– Надо идти, – сказал он, разминая затекшее плечо. – Мы час уже ездим по кольцу. Пересесть бы пару раз. И мне надо поискать одного человека.

– И домой мне нельзя… – то ли спросила, то ли утвердительно сказала Дашка, уступая ему право решать. Надеялась, что он сейчас ухмыльнется так по-щербинински хитро и скажет: «Да можно, конечно, поиграли и хватит». Но Мишка вздохнул и ничего не сказал.

«Ну не гадство?» – расстроенно подумала Торгаева. Поезд стал тормозить, замелькали колонны за окнами, свет в вагоне заморгал.

Глава 31

Разговоры

– Сколько ездили?

– Часа два, может, больше.

– Пересаживались?

– Постоянно. Пару радиальных веток туда-сюда, потом снова по кольцу, потом на Полежаевской вышли, – Мишка нахмурился, вспоминая, – потом был автобус, остановок двенадцать, может, потом пришлось такси взять, потом…

– А потом я ответил, понятно. Стражи?

– По дороге не видел ни одного. Это странно, потому что они обычно…

– Неважно, – перебил Часовщик. – Что было возле дома?

Мишка замялся.

– Возле твоего дома. Я про битву, которую ты устроил! Говори, парень, ты там таких дел натворил… Кафе в куски, они закрыли район минимум на неделю. Тебе не рассказывали, что нельзя гадить там, где живешь?

– Да я просто защищался!

Часовщик поднял руку, и Мишка замолчал. Старик был в бешенстве. Жилка на виске у него дергалась, и очень хотелось дать этому бестолковому пацану по башке, чтобы выплеснуть напряжение, скопившееся за последние два дня. Все было плохо. Все, от начала и до конца.

За окном в синем вечернем воздухе перемигивался проспект. Они сидели на кухне под одинокой лампочкой с колпаком-абажуром. Сидел Михаил, а Часовщик мерил шагами крохотную кухню. В двух чашках на столе уже остыл чай. Старик оглянулся. Школьница, вместе с которой приехал этот странный парень, уже спала на диване, завернувшись в плед. Нетронутый стакан с чаем стоял на полу.

– Ты ж ничего не умеешь, какого лешего ты начал эту бойню? – громким шепотом заговорил Часовщик. Он опирался на стол, и со всеми своими часами на предплечьях выглядел забавно, не хватало только очков-консервов. Мишка подавил улыбку.

– Это смешно, по-твоему?

– По-моему, я просто испугался. И что делать-то было?

– Ты привлек внимание. Это плохо. Ты нашинковал два десятка юнитов, герой чертов. Удивительно, как они тебя там не сложили вместе с этим кафетерием! Значит, ты им нужен живой, потому что… – Часовщик осекся.

Может, не стоило заикаться об этом? Пацану и так на голову слишком много свалилось. В каком-то смысле он даже нравился Часовщику своей упертостью, везучестью, максимализмом. Нравился еще и