Время живое и мертвое - Роман Голотвин

что Мишка съежился. Глухота, ветер, странное падение, сквозь которое он чувствовал цепкий хват Часовщика, а потом асфальт ударил по ступням, и Щербинин, не удержавшись, полетел носом в снег. В ушах шумело. Голова кружилась. Сразу попробовал встать, и его повело. Часовщик подхватил за руку, удержал.

– Нормально, – проворчал он, – сейчас пройдет. Хорошо прошли. Не тошнит?

Не тошнило. Сверхстранное было чувство. Невесомость? Вакуум? И никакого депрессивного чувства, ни намека даже, и голова почти перестала кружиться. Он освободился из рук старика, тряхнул головой.

– Это было оно?

– Почти. Прыжок веры, можно сказать. Ты поверил и прыгнул чисто. Молодец, получаешь приз. Пойдем, купим тебе…

– Какао, – вырвалось у Мишки. – Так сильно не хотел никогда, аж вот здесь трещит.

Он показал на переносицу, ткнул в косточку между глазами.

– Можно и какао, – засмеялся Часовщик. – Только извини, никаких уютных кафешек больше.

Они добрели до большого декоративного кофейного стаканчика-киоска и стояли возле него, пили горячий шоколад из обжигающих пальцы пластиковых тонких стаканчиков. Ветер, которого на крыше и слышно не было, разошелся внизу вовсю, рвал пар изо рта. Какао оказалось приторно-сладким, но это было абсолютно неважно. Обжигая язык, Мишка пил и пил, и горячими толчками от рук к груди расходилось очень спокойное чувство. Мир вставал на место. Шестеренки входили в зацепление, маячки вспыхивали в темноте, из головы выветривался остаток головокружения, оставляя вместо себя сухую пустоту, ровную и спокойную.

Не говорили. Часовщик посматривал на Щербинина, но не улыбался. Глядел серьезно и с прищуром, будто хотел убедиться, что все в порядке. И Мишка кивнул и закрыл глаза, допивая остатки какао в молниеносно холодеющем пластике. Все было хорошо, насколько это вообще возможно в их ситуации.

Два дня прошли очень странно и загадочно. Часовщик приносил еду, пару раз брал бургеры в фастфудной или что-то готовое из магазина напротив. Дашка маялась без телефона (старик сразу отобрал его, обесточил и унес куда-то), и поэтому взялась читать. В конспиративной квартире у Часовщика не было многих вещей. Не имелось вешалок, стиральной машины, телевизора, полотенец, посуды был минимум, два стула и стол в голой кухне, а из приборов только холодильник и кофеварка, причем древние. Зато в маленькой комнате все стены были заставлены стеллажами с книгами. Мишка заглянул туда, ожидая увидеть секретную лабораторию, пульт управления реальностью или еще что-то такое, а обнаружил книги-книги-книги и матрас с подушкой посередине комнаты. Как-то это совсем не вязалось с теорией о подполье.

Дашка читала эти книжки, грела им еду. Выпускать ее из квартиры Часовщик запретил, предполагая, что именно из-за Даши их вычислили в кофейне. Долго и нудно объяснял, что с родителями он вопрос решит, но чуть позже, выслушивал возражения и снова с нажимом объяснял. В общем, с Дашкой они поссорились и не разговаривали два дня. Молча приготовленная еда напрягала только Щербинина, Часовщику было все равно. Дашка бесилась и называла его «дед Камадзи»[40]. Не нравился он ей, и однажды ночью, когда они уже улеглись спать на диване, она призналась, что Часовщик ее нервирует. При этом почти не покривила душой: в его присутствии она словно съеживалась, молчала и только внимательно следила за ним взглядом.

– Он пустой, понимаешь? – прошептала она той ночью. Они лежали и смотрели друг на друга в темноте. – Нет ничего внутри. Словно неживой человек. Оболочка. Ты прям настолько веришь ему?

– Выбора нет, – прошептал Щербинин. – Он сложный человек и не говорит всего, это да. Но ты понимаешь, через что он прошел?

– Это он так говорит, – Дашка протянула руку и коснулась Мишкиной щеки. – Но ведь он в тебя не верит, я слышала.

– Зато ты в меня веришь.

– Верю, – просто сказала она.

Она так и не помирилась с Часовщиком, но конфликт сошел на нет. Возможно, потому что она взялась разрисовывать стену в пустой квартире маркерами, которые нашла в кухонном шкафу. Рисовала она неплохо, и скоро Мишка увидел в замысловатых и малопонятных на первый взгляд линиях знакомые контуры стражей, мельницу, деревья и дома, странные знаки и звезды. Вспомнил, что так в раскрасках для детей иногда впихивали на страницу максимум разных фигурок, переплетенных между собой, и нужно было определить, где слон, где жираф, а где машина или самолет.

И пока она, как настоящая принцесса, томилась в башне, рисовала и читала, Часовщик таскал Мишку в разные непонятные места и учил тоже непонятному. Получалось плохо, но такое ощущение, что Часовщика это совсем не расстраивало.

Прыжки шли так себе. Мишка панически боялся этой черноты в зазоре и про себя злился, но каждый раз шагал туда настойчиво, закрыв глаза. Старик страховал. Вытаскивал его, помогал встать, терпеливо ждал, когда Щербинин продышится. А потом вдруг отстал совсем и начал рассказывать. Они как раз двигались по городу, запутывая цифровой след, и Часовщик подсказывал, как лучше менять траекторию, какие транспортные потоки чередовать. Какие магазины и дома использовать в качестве укрытия. И между делом они говорили. Вообще странно было ходить и ездить по Москве, заново узнавая ее с совсем другой стороны. Раньше город казался Мишке огромным, многомерным, местами совсем незнакомым, а теперь он словно стал меньше. Они брели по переходам метро, заходили в автобусы и, проехав остановку, выходили, покачивались в «Ласточке» на МЦК, и старик иногда толкал Мишку и спрашивал: «Что видишь? Что чувствуешь?» Видел Мишка разное, и это тоже было непривычно. Все, что было иллюзорным, слегка помаргивало, словно забагованная структура лезла наружу. Мишка понимал, что так видит только он, и это было… сложно объяснить. Очень круто видеть не как все, верно же? И нравится, но и пугает одновременно. Привычные магазины были облеплены мерцающими лохмотьями и лентами, медленно шевелящимися, словно медузы в потоке воды. Входы в метро напоминали воронки, куда утягивало искрящийся воздух и куски странных белых… снежинок? Да, они были похожи на снежинки, кристаллы, плавающие в воздухе. Они прилипали к людям, летели над головами, исчезали в тоннелях. Никто не замечал. Стражи по двое и по трое медленно плыли по тротуарам нелепыми дементорами, одинаково перекошенными и жалкими. Они уже не пугали как раньше, но, когда оказывались близко, Мишка чувствовал, как на загривке поднимаются волоски, словно страх прорастает под кожей и растекается по сосудам.

Машины, автобусы двигались, словно облепленные белесыми наростами, и все это жутко напоминало взломанную компьютерную игру, где начались проблемы с текстурами. В каком-то смысле так и было: мир взломали уже давно, и видеть его таким было все равно что вернуться на машине времени в родную реальность и обнаружить,