Время живое и мертвое - Роман Голотвин

В двойном отражении в окне увидел Часовщика позади себя.

– Я думал, таким, как вы, сон все равно нужен.

– Нужен, – пробормотал Часовщик. – Что-то изменилось, вот и проснулся. Я всегда чувствую такие штуки. Тяжелый день будет.

– Новый год будет, – сказал Мишка, допил воду и поставил чашку на подоконник. – А что изменилось?

Часовщик в отражении пожал плечами.

– Когда-то очень давно это было новой эпохой. Я так думал. Только представь, что мог дать людям контакт? Технологии, развитие, бессмертие… – старик усмехнулся. – Но они отказались от нас, ушли. Что-то напугало их, и я, кажется, знаю, что именно.

– Они? – переспросил Мишка. – Пришельцы?

Старик молчал, и в отражении не видно было, куда он смотрит. Щербинин повернулся.

– «Мирклит» переводится как «заключающий мир в оковы». Эти ребятки, которые рулят сейчас всей этой… – Часовщик покрутил пальцем, – чертовщиной, совсем не те, кто был изначально. Они пришли потом и решили, что знают, что делать. Оторванные от своего мира, забывшие цель и смысл. Наместники.

– Тоже пришельцы? Зачем так сложно? Контакт, наместники, да и какая разница теперь-то?

– Разница между причиной и целью. Это сложный вопрос, парень. Те, первые, появились очень давно. Но люди их никогда не интересовали. Время. Вот что им нужно было. Это энергия, бесконечная, неисчерпаемая. Они нашли здесь, в этом богом забытом рукаве галактики, живое время, источник такой силы, равного которому нет. У них были способы справится с ним, ну или они так думали. Парадокс. Ищешь-ищешь, а когда находишь, не знаешь, что с этим делать. Смешно.

Старик подошел к окну и встал рядом с Мишкой. Тонко, едва ощутимо запахло, дорого и приятно.

– Живое время пронизывает планету с незапамятных времен. Оно всегда управляло жизнью, ее гибелью и возрождением, войнами и болезнями, падением и всплеском рождаемости. Во всем, что есть на земле, было оно. Его… хронокванты.

Часовщик пощелкал пальцами.

– В этих твоих «Звездных войнах» были… Помнишь, как там они назывались, которые силу составляли и жили в джедаях?.. Ч-ч-черт, память вообще никуда стала…

– Мидихлорианы?

– Точно. Но там это органика и ее симбиоз с человеком, а здесь… Я даже не знаю. Чудо, непостижимое и неподконтрольное. Истинное время. Бешеная энергия. Неисчерпаемый источник, брать из которого себе дороже. Неуправляемая и неистребимая. Чудо, говорю же. Магия на уровне абсолюта. Это иллюзия, что время можно обуздать и направить. Но они думали, что могут…

Старик тихо засмеялся.

– А потом они ушли и бросили все. И тогда пришли эти. Черт, как это глупо…

Часовщик смотрел в окно, и по его непроницаемому лицу Мишка не мог ничего прочитать. Что-то он видел там, среди переливающихся огней неспящего города, или просто глядел в никуда?

– Я так устал, – сказал он. – Вся эта война кончится большим бадабумом. Не хотелось бы. Но у меня нет пятого элемента. Есть только ты.

– Я не умею ничего, – пробормотал Мишка.

– Да это не важно. Нам кажется, что еще есть время накопить силы, что-то узнать… Но нет. Иди спать, парень. Завтра будет тяжелый день.

Глава 34

План Б

Даша Торгаева проснулась как будто от звонка. Во сне было что-то тревожное, суетливое и болезненное. И на краю сознания словно звонил телефон, но звонок был не мобильный, старый такой, как звонили домашние телефоны в фильмах, которые любила мама. И пока она ошалело таращилась перед собой, пытаясь понять, где она и что с ней, сон ускользнул, а с ним и звонок. Серое утро толкалось в окна снаружи и заполняло квартиру таким же неярким светом. Плед, в который закутывался ночью Щербинин, скомканный лежал на краю дивана. Никого не было в квартире, тишина звенела в ушах. Она вспомнила, как Мишка прижимался ночью, осторожно, чтобы не разбудить, и разбудил, конечно. К ней еще не прижимались ночью, и она взволнованно лежала, притворяясь спящей, и ждала, что будет дальше. Не дождалась. Он повозился, перевернулся на бок лицом к ней, уткнулся в плечо носом и задышал тихо. Заснул. Какую-то долю секунды она была разочарована, потом улыбнулась и закинула на него правую ногу. Спи уж, подумала она, проваливаясь обратно в теплоту, из которой вынырнула недавно. А теперь теплота эта плавала в воздухе, таяла в холодном свете с улицы. Даша встала, дошла до кухни, а потом заглянула в комнатку-библиотеку. Пусто. Они проснулись и ушли по своим делам, а ей сиди теперь и жди.

Она сердито сходила в ванную, умылась и почистила зубы. Странное было чувство, будто она что-то упустила. В проеме межкомнатной косой арки был виден незаконченный рисунок на стене. Она подошла ближе и некоторое время разглядывала свои художества. Потом подобрала черный маркер и поправила рисунок. Добавила теней кривым фигурам стражей и внезапно, повинуясь импульсу, нарисовала быстрыми штрихами огромный кристалл над небоскребами Москва-Сити. А потом, так же машинально, схватила красный и попыталась изобразить что-то, что и сама не сразу поняла. Око Саурона из «Властелина колец». Получилось так себе, но она отчетливо понимала, что хотела нарисовать. Умения не хватало, вышло по-дурацки. Торгаева швырнула маркер на пол и вернулась на кухню. Пока ставила чайник и разглядывала полупустое нутро холодильника, чувство оформилось точнее. Досада. Она захлопнула холодильник, огляделась внимательно вокруг и нашла записку. На подоконнике. Странное место для послания. Мишкины неровные строчки, такой знакомый почерк:

«Дашук, с наступающим тебя! Мы тут немножко мир попробуем спасти, и тебе тоже работа будет. А ты как думала? Только вместе. А ты попей чайку, я сделал бутер, он в фольге в холодильнике, и послушай, что тебе записал наш общий друг Часовщик. Там инструкция, что делать именно тебе. Даже я не знаю, прикинь? Развел секретность. Он мне подсказывает, что инструкции надо выполнить точно, тогда ты нам очень поможешь. Вот.

P. S. Я рад, что ты на нашей стороне и была со мной эти дни. Вдруг получится все?»

Щербинин был такой Щербинин, дай только языком почесать, хотя бы на бумаге, но ей стало приятно. Она захватила с собой крошечный пальчиковый диктофон, которым была придавлена записка, заварила чай и села есть бутерброд и слушать.

У этого старика-Часовщика голос был сухой, будто треснувшая деревяшка, но слышно было отчетливо, хотя он говорил тихо. И непонятно. Она остановила запись и ощутила, что совсем не хочет думать ни про спасение мира, ни про задание, ни даже про чай, который сама приготовила. Тревога