Время живое и мертвое - Роман Голотвин

мы обычные люди. Нас видно на камерах и, конечно, нас видят все остальные. К генератору не подойти незамеченным, увы. Пойдем полюбуемся, зрелище интересное, – и он двинулся к выходу.

– Но я думал, мы как-то скрытно подойдем, какой смысл вот так?..

– Пойдем-пойдем, – Часовщик, не оглядываясь, шагал по переходу к эскалатору, к горящим зелеными огнями турникетам.

У Мишки в голове все опять перепуталось. Он шел следом и не понимал, зачем они здесь. Все действия Часовщика, все эти блуждания по Москве, замысловатые маршруты и вопросы, беседы и объяснения опять рассыпались на кусочки пазла, и сложить из них какую-то внятную картинку не получалось. «А сейчас? Его только что биобарьером этим чуть не прибило, а он опять идет себе внаглую и ведет меня следом. Можно же было как-то объяснить…»

– Защиту на максимум прямо сейчас.

Слова старика застали врасплох. Мишка поспешно полез к часам и выкрутил безели на максимум. И увидел, как золотистое сияние накрыло их в холодном мерцании пола, стеклянных поверхностей и низкого стального потолка, словно спрятало в себе.

Непривычно было идти по переходам, мимо витрин и киосков, эскалаторов и горящих реклам, и не видеть ни одного человека. Тишина давила на уши, и даже шаги терялись в ней.

– Что бы ни случилось, не дергайся, – вполголоса сказал Часовщик. – Они. Нас. Не. Видят. И не бойся. Это они пусть боятся.

И Мишка увидел. Стражи стояли на выходе из подземного торгового центра, у дверей. Не такие, как раньше. Те, что испугали его когда-то у школы, были бледной копией этих, угольно-черных, высоких, неподвижно застывших в воздухе, который внезапно стал холодным. Этот темный строй у дверей, перегородивший выход, заставил задержать дыхание. В груди образовалась пустота, ладони вспотели и испарина выступила на лбу.

«Белые начинают и выигрывают», – зачем-то вспомнил Мишка, шагавший вслед за Часовщиком, не останавливаясь.

– Вижу других.

– Тоже вижу. Просто идем.

Легко сказать – просто идем! Щербинин стиснул зубы, напряженный и готовый в любой момент сорваться и побежать. Пальцы пришлось стиснуть в кулаки. Они шли прямо на эту темную шеренгу, как в пропасть, каждый шаг давался тяжело, ноги слабли, и пустота в груди становилась все больше. Он глянул на Часовщика и увидел, что тот снова сух и тверд, черты его заострились, и от этого стало чуть легче. И хоть он и отставал на полшага, но выдохнул и приготовился сам не понял к чему. Он никогда не понимал, что такое состояние взведенного курка, когда читал о нем в книгах, но сейчас дрожал и чувствовал, что готов… готов… готов…

Подойдя почти вплотную, Мишка ощутил, насколько эти стражи больше, выше и страшнее. А еще он немного разглядел их внутреннюю структуру, что-то перетекало будто бы из одной емкости в другую. Какая-то чернота, словно в песочные часы налили нефти. И это текучее и подрагивающее нечто тоже готово было выплеснуться на них. Завибрировали часы на запястьях.

Часовщик сделал знак, и Мишка понял. Мимо. Между ними. Нужно между ними…

Пот заливал глаза, когда он проходил между этими огромными пешками, словно в дверь лифта втискивался и боялся, что сейчас створки с лязганьем сомкнутся. Толкнул стеклянную дверь выхода, одну, за ней вторую, и вывалился к лестнице. Вдохнул холодный воздух и ошалело оглянулся. Часовщик стоял рядом. Взгляд у него был цепкий, испытывающий.

Наверное, надо было что-то сказать, но Мишка просто вытер рукавом лоб и лицо и кивнул, мол, все нормально. Часовщик коротко кивнул в ответ и мотнул подбородком в сторону лестницы.

Подниматься было уже легче, хотя ноги заныли от недавнего напряжения и стали немного ватными. «Они. Меня. Не. Видят, – повторял Мишка сам себе, в такт каждой ступеньке. – Они. Меня. Не. Видят. Они. Меня…» Отпускала пустота внутри. Дующий сверху холодный ветер нес маленькие снежинки. Нормально. Справимся. Ну испугался немного. Сколько он их перекосил тогда в кафешке? Почему он должен их бояться?

Часовщик, поднимавшийся рядом, придержал его за локоть.

– Главное, спокойно. Хорошо сработал внизу, быстро, без вопросов. Хорошо прошел. Давай и дальше в том же духе.

Мишка кивнул. Говорить он не мог. Горло еще сдавливало от волнения.

Наверху шел снег. Район Москва-Сити, куда они поднялись из метро, заваливало крупными белыми хлопьями, и они мелькали так привычно, уютно и красиво, по-новогоднему, словно это чувство из какой-то прошлой жизни вдруг вернулось сейчас, в огнях, в фонарях и дорожных знаках, в припорошенных мокрым снегом светящихся новогодних инсталляциях, зайцах, шариках, медведях. Бабушка очень любила снег, вот такой, крупный, мягкий. «Строитель небесный ремонт затеял, – говорила она, – чудо готовит». Внезапное теплое воспоминание болезненно толкнулось в сердце. Прямо перед глазами, за пеленой снега в серое небо уходили черные глыбы башен. Щербинин не был здесь ни разу с тех пор, как этот район построили, и сейчас потерянно стоял, задрав голову. Он будто бы оказался совсем не в Москве, не в городе, в котором вырос, ходил в детский сад, в школу, гулял и был своим. Словно другой мир вырос сам по себе, пока он был занят. Здесь все было не так, и геометрические формы уходящих в небо колоссов он ощущал чужими. Замер, разглядывая их снизу.

– Сзади, – спокойно и как-то отстраненно сказал Часовщик из-за спины.

Мишка обернулся, и сердце обвалилось куда-то в желудок.

Вверх по улице, по лестницам, спускам, ажурным галереям и тротуарам – везде стояли сотни стражей, тысячи. На белом снегу черные пешки. Антрацитовая армия, готовая к атаке. А за ними небо протыкала огромная ячеистая светящаяся башня.

– «Циферблат», – сказал Часовщик. – Настоящий Барад-Дур нашей эпохи.

– Я не люблю Толкина, – буркнул Мишка.

– Все ты понял. Погляди внимательно, ведь ты один из немногих людей, кто видит его настоящим. Такое возможно только с часами на руке, парень. Ты спрашивал, где центр? Здесь. И один из генераторов мертвого времени тоже здесь. И охраняют его – сам видишь.

– Но вы же не думаете, что мы…

– Не-е-ет, – криво усмехнулся Часовщик, скользя взглядом по тысячам черных капюшонов. – Даже с десятью часами и вдесятером нам не справиться с ними. Я просто хотел, чтобы ты увидел, что нужно разрушить.

Щербинин не удержался и сказал вслух слово, которое говорить не собирался. Старик хмыкнул.

– Знаешь, – сказал он, – а ведь все видят просто здание, концертный зал, небольшой, по меркам окружающих зданий даже невзрачный. Цифры красивые, иллюминация, у всех на виду. Летом люди гуляют, фотографируются. Елка вон рядом стоит, каток. Мирклиты любят все это. Если надо спрятать мертвый лист, посади мертвый лес.

Башня запульсировала и под беззвучный