Время живое и мертвое - Роман Голотвин

На МЦК было страшнее, потому что, когда поезд разгонялся, цифровые слои начинали светиться и моргать так сильно, что рябило в глазах и весь город взрывался сполохами. Иногда мерцающие наслоения шли густо, и поезд словно пробивался через светящийся тоннель – вроде и красиво, но при этом мрачно.

Мишка рассказывал, что видит, Часовщик объяснял, говорил чаще непонятно. Что-то про самосборку и какие-то мембраны. Вникать и расспрашивать не очень хотелось: было ощущение, что не для этого они нарезают по Москве круги. Вообще все эти поездки и хождения были похожи на затянувшийся экзамен в свободной форме. Учитель проверяет, хорошо ли усвоен урок, но при этом не ставит оценок и не цепляется к мелочам. Это дурацкое ощущение не покидало Михаила все эти два дня.

Иногда он не видел вообще ничего, никаких намеков на наслоения. Улица как улица, дома, все обычное и родное. Совсем ничего не мерцало. И дышалось в таких местах словно легче, хотя, скорее всего, это была иллюзия, психосоматика. Мишка чувствовал эти места как чистые, приятные, даже несмотря на грязь, снежную кашу, обледенелые дома и нечищенные тротуары. Таких мест было несколько. В остальном Москва сильно изменилась. Перестала быть нормальным городом. «Она давно стала такой», – мысленно повторял Мишка и чувствовал тоскливую жалость к себе.

Глава 33

Точка отсчета

Вроде 30 декабря это было, он не мог точно сказать. Ощущение дней, часов, минут у него смазалось еще тогда, когда он чуть не замерз, а дальше дни перестали отличаться. Ночь не давала отдыха, утром он словно включался и долго осматривался, пытаясь понять, снится ему то, что он видит, или нет.

И вот это тридцатое декабря вроде бы мелькнуло где-то, на часах в торговом центре или в метро, куда они вдруг срочно выехали с Часовщиком. Как раз тогда, утром, недовольный ранним подъемом, голодный и подрагивающий от холода Мишка спросил у Часовщика, спускаясь на эскалаторе на станцию «Тропарево»:

– Часовщик – это же не имя. Я вот все думаю, зачем такая секретность сейчас? У вас имя-то есть?

Старик не отозвался; он ехал чуть выше, посматривая сонно на проплывающие белые плафоны. Потом повернулся, мельком оглядев полупустую металлическую лестницу, тянущую людей к выходу, и обронил сухо:

– Имя есть, да не про твою честь. Смотри по сторонам и не болтай.

И отвернулся.

Резиновый поручень, подрагивая, уползал вперед, и Мишка спрятал руки в карманы. Больно надо. Агент ноль-ноль-семь, тоже мне.

Они долго ехали, шли, меняли станции и кольца, снова ехали, вышли и почти полчаса ползли по пробкам на автобусе. А потом, пройдя пару кварталов вглубь, дальше от проспекта, неожиданно вышли на улицу, совсем свободную от наслоений. Вернее, они вдруг закончились, и дальше все было как обычно. Дома, дома, магазины, и внезапно Часовщик свернул к неприметному крыльцу, и они зашли в маленькую… больше было похоже на забегаловку, которых Мишка почти не помнил, вроде шашлычной, но пахло здесь как в школьной столовой: котлетами, картошкой и выпечкой. Приятно как-то пахло. И еще примешивался запах специй, сладковатый и дымный.

Три пустых столика, заледенелые окна в морозной патине. За крошечной стойкой виднелось окошко из кухни – там что-то жарилось, кипел чайник.

Часовщик звякнул настольным звонком, и тонкий, неожиданно чистый звук повис, как хрустальная игла, в теплом воздухе. Из глубины подсобки за стойку пришел пожилой восточный мужчина в тюбетейке. Стрельнул взглядом по посетителям, кивнул и снова ушел.

Мишка засмеялся.

– Конспиративная точка?

Часовщик даже не улыбнулся. Сел в углу за стол.

– Здесь интересное место, – сказал он. – Хозяин – бывший мигрант, домашняя кухня у них, ну, национальная… Смесь узбекской, таджикской, я даже не знаю точно… Вкусно, жирно, мало народу. И безопасно.

– В смысле?

– Наслоений здесь нет совсем, заметил?

Мишка огляделся. На улице он обратил на это внимание, но большого значения не придал: мороз щипал за щеки и ноги в кроссовках замерзли, по сторонам не особо смотрел.

– А почему нет?

– Не знаю, – Часовщик пожал плечами. – Я сканировал: нет здесь ничего такого – ни источника, ни защиты, – а наслоения дом обходят за сотню метров. Вот загадка! Хозяин по-русски плохо говорит, я пытался выяснить, что тут, но бесполезно. Будто защита, прям как у меня, но никаких контуров, и часов у него нет, насколько я знаю. Представляешь? Чудо.

Из-за стойки вынырнула невысокая женщина, в платке и цветастом переднике. Улыбаясь, принесла тарелку с оглушительно пахнущими то ли чебуреками, то ли пирогами, и две смешные чашки с чаем. Мишке было совершенно наплевать, как называется выпечка, он захлебнулся запахом и слюной и сразу набил рот, откусив несколько раз.

– Овавенно.

– Не сомневаюсь, – засмеялся Часовщик, разглядывая Щербинина. – Представь теперь: оказывается, есть места, где наслоения не держатся совсем. Даже не пытаются сюда заползти, будто место заколдованное. Как и некоторые другие, ты наверняка заметил…

Мишка кивнул: набитый рот не оставлял шансов вставить слово, да и не хотелось говорить. И Часовщику явно не нужен был собеседник.

Он отпил чай, сморщился недовольно и подвинул чашку Мишке.

– Выпей за меня, а то неудобно. Хозяев обижать не хочется.

Щербинин ел, почти давился тестом и текущим по пальцам мясным соком, и это было невозможно вкусно: пахучий печной запах толкался в носу, и хотелось просто есть, есть, есть… Он выдохнул, только когда слопал все три пирожка и принялся пить чай. Тепло наваливалось, медленно расползаясь по рукам и ногам.

– Нам бы выяснить, что здесь у них за аномалия, но молчат, – Часовщик грустно усмехнулся. – Кормят только. И чай отвратный. Ты пей-пей, еще хочешь?

– Наверное, да, но не влезет уже. – Мишка вытер руки салфеткой и осмотрел маленькую кафешку. – Знаете, на что похоже? В «Ночном дозоре», а вернее в «Дневном», мел судьбы много лет лежал в похожем заведеньице, на виду у всех. Может, и здесь какой-то артефакт?

– Может быть. Я просто хотел тебе показать, что бывают вещи непонятные не только мне. Но объяснение наверняка есть.

– Мне нравится термин «чудо», потому что так лучше звучит. Когда понимаешь механику, можно сломать ее, а чудо звучит так, что не подступишься, верно же?

Часовщик вздохнул.

– Если бы так работало. Согрелся? Пошли тогда, надо еще зайти кое-куда.

Он сунул пятисотку под солонку на столе и поднялся. Кивнул в сторону стойки. Мишка обернулся, увидел хозяина в окне кухни и тоже кивнул ему, показав большой палец!

– Спасибо! – крикнул он, застегивая куртку.

Неподвижное лицо с раскосыми глазами качнулось сверху вниз,