Передел мира - Роман Смирнов

голос, подходя к главному. — Не за мзду он это делал. Ему совали, товарищ Сталин, там богатые люди были из бывших, совали крепко, и деньгами, и золотишком, лишь бы в чистые записал. Не взял. Ни копейки. Я проверял — не взял.

— Не взял, — повторил Сталин негромко.

— Не взял. А ведь мог, и концов бы не сыскать, там сам чёрт ногу сломит. Не взял. Идейный, видно. Из тех, кто не за страх и не за карман, а за совесть. — Берия качнул головой, и в этом жесте было почти уважение. — Редкая нынче птица, товарищ Сталин. Чтоб и хватка была, и руки чистые. Обыкновенно или хапуга, зато с хваткой, или честный, да размазня. А этот — и то, и другое. Жёсткий, где надо, а не продажный. Хороший работник растёт. Из него толк выйдет.

Сталин слушал и молчал, глядя в стол.

Он слушал и думал, что вот сидит перед ним Лаврентий, умнейший человек, лучший его цепной пёс, всё видящий, всё знающий, и хвалит — искренне, от души, молодого волчонка, и невдомёк Лаврентию, кого он хвалит. Невдомёк, что аттестует он сейчас человека, которого хозяин присматривает вовсе не в порученцы. Что этот жёсткий, неподкупный, идейный молодой человек с нюхом — из той самой породы, что однажды и понадобится, чтобы уравновесить, а если придётся, то и обуздать вот таких, как сам Лаврентий. Что растит его хозяин не в помощь органам, а, может статься, поперёк органам — как противовес, как честную гирьку на другую чашу, когда чаша с Лаврентием перетянет.

Всего этого Берия не видел. Он видел толкового парня, хорошо сделавшего грязную работу, и одобрял его спокойно, по-деловому, как одобрил бы исправный, годный инструмент. Ему, Берии, и в голову не приходило, что этот инструмент однажды может обернуться против него самого. Оттого и хвалил без опаски, от чистого сердца, — и в этой его слепоте, в том, что всевидящий Лаврентий вот именно тут, в этом мальчишке, ничего не разглядел, было что-то, отчего Сталину сделалось и смешно, и немного жутко.

Но лицом он не показал ничего. Лицо его было спокойно, чуть задумчиво, как у человека, которому доложили о рядовом кадровом деле.

— Значит, хвалишь, — сказал он.

— Хвалю, товарищ Сталин. За дело, вы знаете, я попусту хвалить не стану.

— Знаю. — Сталин помолчал. — Что ж. Толковый молодой человек — это хорошо. Нам толковые нужны, страна большая, работы много, а людей, настоящих людей, мало. Надо таких примечать. Растить.

— Надо, — согласился Берия.

— Ты пригляди за ним, Лаврентий. Раз он тебе по душе пришёлся. Дай ему ещё дело, посерьёзнее. Поглядим, потянет ли дальше. Молодого проверять надо, как металл на разрыв: наваливать всё тяжелее да тяжелее и глядеть, где треснет. Треснет — там ему и предел. А выдержит — значит, годен для большого.

— Пригляжу, товарищ Сталин. Дам ему участок. Есть у меня на примете.

— Вот и хорошо. Приглядывай. И мне докладывай, как он.

— Буду докладывать.

Берия кивнул, придвинул обратно тетрадь, что-то в ней отметил — пометку про Шелепина, надо думать, чтоб не забыть про поручение, — и вернулся к прерванной работе, спокойный, довольный, что угодил хозяину дельным человеком.

А Сталин снова взялся за бумаги. Но ещё с минуту не читал, а думал о том, как странно и как верно всё сошлось. Лаврентий сам, своими руками, будет теперь растить и приглядывать за тем, кого готовят против Лаврентия. Сам будет давать ему участки, набивать руку, ковать из мальчишки того, кем мальчишка станет. Сам выпестует того, кто однажды станет ему противовесом, а то и уздой, — и не знает того, и старается на совесть.

И ведь не заставишь его иначе, думал Сталин. Скажи он Лаврентию правду — что мальчишку этого готовят как противовес всесилию органов, — тот бы и виду не подал, а мальчишку тихо извёл бы, не мытьём, так катаньем: заслал бы куда-нибудь, где тот сгинул бы без следа, или подвёл бы под дело, или просто не давал бы ходу, держал в чёрном теле, покуда тот не сломался бы или не спился. Умный враг опасен именно тем, что бьёт на упреждение, и бьёт наверняка. А так — так Лаврентий сам, довольный, что угодил хозяину, будет холить и растить своего же будущего укротителя, и лучше него никто этого не сделает, потому что Лаврентий дело знает и плохо не работает. Вот в чём соль: не отнять у врага его силу, а обратить её себе на пользу. Пусть работает. Пусть растит.

Тут была высшая справедливость, которую Сталин, поживший на свете, научился ценить: чтобы человек своими делами, сам того не ведая, готовил то, что его потом и поправит. Чтоб не грубой силой, не топором, а вот так — тихо, исподволь, из его же рук.

— Иди, Лаврентий, — сказал он мягко. — Поздно. Спасибо, что зашёл. Толковый разговор вышел.

Берия поднялся, собрал тетрадь, откланялся бесшумно, как всегда, и вышел, унося с собой в мелких карандашных строчках имя, которого ему не следовало бы записывать так спокойно. Но он записал спокойно. Он не знал.

А хозяин остался за столом, под лампой, один, и на лице его бродила тень чего-то похожего на усмешку — усмешку человека, который сделал верный ход и один во всём свете видит доску целиком.

Глава 34

Про запас

Разговор вышел под конец, когда основное уже обговорили. Основное было тяжёлое, государственное: хлеб, заводы, как поворачивать войну на мир. Обговорили его обстоятельно, до последней запятой, так что к полуночи все трое подустали. Бумаги убрали, Валентина принесла свежего чаю, и разговор пошёл уже вольнее, без протокольной строгости, как идёт он у людей, которые давно знают друг друга и которым нечего таить. Сидели втроём за столом, при одной лампе, и за тёмными окнами лежала зимняя ночь.

Такие поздние разговоры, вольные, без бумаг, Сталин вёл только с этими двумя, и только с глазу на глаз. С Молотовым: тот умел думать вдолгую и молчать, где надо. С Жуковым: тот не гнулся и резал правду в глаза, чего другие не смели. Разные были люди, совсем разные. Молотов был как камень, гладкий, холодный, непроницаемый, весь в себе. Жуков был как кремень, из которого чуть что летели искры. Но обоим Сталин верил, каждому по-своему, а верил он