Передел мира - Роман Смирнов

— Разница есть, — согласился Молотов, подумав. — Растить загодя — это разумно. Это по-хозяйски. Дерево, которое хочешь иметь через двадцать лет, сажать надо сегодня. — Он пожевал губами, как делал, когда взвешивал. — Только уж больно ты вдолгую загадываешь, Иосиф. Кто знает, что за такой срок будет. И с ним, и с нами, и со страной.

— Никто не знает, — согласился Сталин спокойно. — Оттого и надо про запас. Растить сразу нескольких. Кто-то сойдёт, сломается, не оправдает — так другой останется. Один запас — не запас. Настоящий хозяин про чёрный день держит не одну свечу, а связку.

Он отставил стакан, оперся локтями о стол, оглядел обоих: видно было, что подошёл к тому, ради чего и завёл разговор.

— Я вам, товарищи, скажу, как я всё это вижу. Целиком. Чтоб вы поняли мою мысль, а не кусок её. — Он говорил теперь неспешно, весомо, будто чертил перед ними на столе невидимый план. — Что нам нужно после? Нужно, чтоб страна стояла. А чтоб стояла — нужны опоры, и не одна, а несколько, и разные. Одна опора — это надёжность, постоянство. Человек, который ничего не сломает, ничего не разбазарит, удержит нажитое, доведёт начатое. Хранитель. Такой у нас есть, растёт. Он не блестящий, не хватает звёзд с неба, зато крепкий, верный, за ним как за стеной. На нём страна будет стоять, не шатаясь.

Молотов чуть кивнул: он понимал, о ком речь.

— Но одной надёжности мало, — продолжал Сталин. — Хранитель хорош, чтоб хранить, да плох, чтоб двигать. Он сбережёт, но не двинет, оставь его одного — и всё застынет, закиснет, обрастёт мхом. Оттого рядом с ним нужна другая опора. Иного склада. Человек острый, жёсткий, неуёмный, который не даст застояться, который будет толкать, требовать, чистить, не давать заснуть. Совесть при хранителе, кнут при нём. Вот такой мне и нужен вторым. И вот тут — Шелепин. Молод ещё, да порода та самая: жёсткий, честный, неподкупный, идейный. Из него, если вырастить, выйдет как раз такой — тот, что не даст первому задремать.

— Двое, — проговорил Жуков, соображая. — Один держит, другой погоняет.

— Двое, — кивнул Сталин. — И каждый другому нужен, и каждый другого держит. Один без другого — плохо: хранитель один закиснет, а погонщик один загонит и надорвёт. А вместе — в самый раз. Один бережёт, другой движет, и оба глядят друг за другом. Плюс третья опора — армия. Чтоб ни тот, ни другой не смогли, если что, взять всё силой, через колено. Она отдельно, сама по себе, ничья, и это, Георгий Константинович, твоё место в постройке, и ты его знаешь. — Жуков наклонил голову. — И сверх всего — приглядка. Наша с вами приглядка, чтоб никто из троих не подмял двух других. Вот и вся постройка. Не один наследник, на которого молись да надейся, а несколько, и все при деле, и все друг за другом глядят. Чтоб держалось само, без меня. Чтоб не передрались, не растащили, не дали одному подмять остальных и пустить всё прахом.

Помолчали. Жуков крутил в пальцах ложечку, думал о чём-то своём.

— А кто растить-то будет? — спросил он вдруг. — Ты, Иосиф? Так ты… — Он не договорил, но все поняли: так ты не вечен, сам же сказал.

— В том и хитрость, — сказал Сталин, и в глазах его мелькнуло то сухое, жёсткое веселье, что появлялось, когда ход был им продуман до конца. — Растить его будет тот, кому это меньше всего на руку. Лаврентий.

Жуков поднял брови. Молотов чуть повернул голову.

— Лаврентий его в Харбине приметил, Лаврентий его и хвалит, — продолжал Сталин. — Вот пусть Лаврентий им и займётся. Будет давать дела, приглядывать, набивать руку, проверять на трудном. Сам, своей охотой, с полным удовольствием, что услужил хозяину дельным человеком. Я его, считай, уже попросил приглядеть за мальчишкой. Он и рад.

Наступила тишина. Жуков соображал, глядя на Сталина исподлобья; до него доходило постепенно, как доходит до всякого прямого человека, не привыкшего к таким загогулинам. Молотов сообразил быстро, он вообще был из быстрых, и в глазах его, обычно непроницаемых, гладких, как речная галька, мелькнуло что-то живое, что-то вроде уважительного изумления.

— Погоди, Иосиф, — сказал Жуков медленно. — Так ведь этот мальчишка, если ты его в противовес Лаврентию готовишь… выходит, Лаврентий сам себе… сам своими руками…

— Сам своими руками растит того, кто его же однажды и придержит, — договорил за него Сталин, ровно, потому что уж ему-то можно было договорить до конца. — Да. Именно так. Лаврентий — умница, лучший работник, каких у меня больше нет. Но силён не в меру. Слишком много в одних руках: и органы, и бомба, и на каждого папка. А сила без узды — это, товарищи, беда. Не сегодня, так завтра. Сегодня он верен, потому что я его сильнее. А не станет меня — и что удержит Лаврентия? Кто? Оттого и надо готовить узду. Загодя. Тихо. И лучше всего — его же руками, чтоб он и не заподозрил, покуда поздно не станет.

— А не заподозрит? — спросил Молотов негромко, и это был вопрос по существу, вопрос человека, знавшего Берию не хуже Сталина. — Лаврентий не дурак. Совсем не дурак. Учует — задавит мальчишку в колыбели, и глазом не моргнёт.

— В том и тонкость, чтоб не учуял, — сказал Сталин. — А чтоб не учуял, надо, чтоб всё выглядело просто и естественно. Лаврентий приметил толкового работника — что тут такого? Обычное дело. Растит кадры — похвально. Пока Шелепин мал, незаметен, никому не поперёк дороги — Лаврентий в нём соперника не увидит, ему и в голову не придёт, слишком мелко. А когда увидит — если увидит, — мальчишка уже подрастёт, обрастёт весом, связями, именем, и голыми руками его будет не взять. Вот тут-то, Вячеслав, и ваша забота. Ваша и Георгия Константиновича. Приглядывать. Чтоб, если Лаврентий раньше срока спохватится, вы бы мальчишку прикрыли, не дали его извести. Одному бы не уберечь, а втроём — сдюжим.

— Хитро, — сказал Молотов тихо, и в этом слове было признание. — Обратить силу врага против