Передел мира - Роман Смирнов

Помолчали, отхлёбывая чай. Жуков, отвыкший за войну от мирного безделья, поглядывал на часы: ему всё казалось, что где-то ждёт несделанное. Молотов сидел прямо, как всегда, и по лицу его нельзя было прочесть решительно ничего.

— Вот что ещё, — сказал Сталин, помешивая ложечкой в стакане, будто вспомнив о пустяке. — Раз уж мы сегодня о людях говорили. Есть один молодой человек. Шелепин. Слыхали про такого?

Молотов подумал, припоминая.

— Комсомольский работник? Тот, что в Харбине эмиграцию разбирал?

— Он самый. Разобрал, говорят, чисто. Лаврентий его хвалит, а Лаврентий, сам знаешь, попусту не хвалит.

— Раз Лаврентий хвалит — значит, дельный, — сказал Жуков. — Тот кого зря не похвалит, тот больше носом землю роет, ищет, к чему прицепиться.

— Дельный, — кивнул Сталин. — Жёсткий, честный, неподкупный. Совали ему в Харбине — не взял. Работает как вол, вникает до донышка. И, что редко, идейный, не за карман служит. Хорошая порода. Я к нему приглядываюсь.

— Приглядываешься к чему? — спросил Молотов, и в этом коротком вопросе была вся его осторожность, вся привычка видеть за словами хозяина второе дно.

Сталин помолчал, отпил чаю.

— К тому, Вячеслав, что нам надо думать не только про сегодня. Про завтра тоже. Про послезавтра. Мы не вечные.

Он сказал это буднично, не повышая голоса, словно бы о погоде. Но за столом сделалось тихо. Жуков перестал крутить ложечку. Молотов, и без того сидевший прямо, как-то ещё выпрямился, застыл. Тему эту хозяин при них не трогал никогда, за все годы. Она была под запретом, не оглашённым, но твёрдым: Сталин вечен, Сталин будет всегда, на том держалось спокойствие, на том держались они сами. А он вдруг взял и сказал это вслух, просто, между чаем и ложечкой, и оттого прозвучало это страшнее, чем всякий надрыв.

— Ну что вы застыли, — усмехнулся Сталин, видя, как их проняло. — Все смертны. И я смертен. Что ж тут такого. Глупо не думать о том, что будет после, только оттого, что неприятно про это думать. Страус голову в песок прячет — а его тем временем едят. Мы не страусы. Мы люди государственные. Наше дело — про после и думать, покуда есть время подумать. — Он отпил чаю. — Вот я уйду. И что будет? Власть — она ведь пустоты не терпит, на моё место кинутся. И достанется оно не тому, кто лучше, а тому, кто первый ухватит, кто локтями пробьётся, кто безжалостнее. И передерутся, и хорошо, если только передерутся, а то и кровью зальют, как оно уже бывало на Руси, когда царь помрёт, а наследника твёрдого нет. Смута. Вот чего я не хочу. Чтоб после меня — смута, грызня, поножовщина за кресло. А хочу, чтоб перешло гладко, в надёжные руки, и стояло крепко. Для того и готовить надо загодя, с умом. Одного мы растим, вы знаете. Но одного мало. На одном всё держать — ненадёжно: сломается один, споткнётся, или окажется не тем — и всё посыплется. Значит, надо и второго. И третьего. Про запас.

Молотов понял, к чему клонит хозяин, и, по обыкновению, не заторопился соглашаться.

— Мысль верная, — сказал он ровно. — Готовить смену загодя — дело правильное, спору нет. И не одного, а нескольких — тоже верно, тут я с тобой согласен. Но этот твой Шелепин… Сколько ему?

— Двадцать восемь.

— Двадцать восемь, — Молотов покачал головой, и в этом было всё, что он думал. — Мальчишка совсем. Иосиф, ну какие ему большие должности? На большую должность нужен вес. Годы. Чтоб за плечами было прожито, сделано, чтоб люди знали и признавали. А кто его знает, этого Шелепина? Комсомол да Харбин. Поставь такого повыше — и что? Свои же съедят, старшие, зубры. Не потянет он веса, надорвётся. — Молотов помолчал, вспоминая. — Ты вспомни, Иосиф, сколько мы таких молодых да ранних выдвигали и погубили. Возьмём, бывало, толкового, способного, кинем сразу на большое дело — а он и рад, лезет из кожи, да не по нему ноша. Год-другой поерепенится — и либо сломается, либо зарвётся, либо запьёт, либо мы же его и уберём, потому что напортачил. И человека сгубили, и дело завалили. Поспешишь с молодым — вдвойне потеряешь: и его, и то, что ему доверил.

— Вот и я про то, — неожиданно поддержал Жуков. — В армии это первое дело, я на этом собаку съел. Есть у тебя толковый комбат, орёл, всё при нём — храбр, умён, солдаты за ним в огонь. И тянет тебя дать ему сразу дивизию, потому что видишь: потянет. А нельзя. Рано. Дай ему сперва полк, обломай на полку, пусть научится тысячей человек ворочать, а не ротой. Потом дивизию. Потому что командовать полком и командовать армией — это, Иосиф, разные ремёсла, и не всякий, кто хорош в малом, хорош и в большом. Через ступеньку прыгнешь — костей не соберёшь, и сам убьёшься, и людей положишь. Я такое видал. Дашь орлу не по чину — и вместо орла получишь труп или труса. Растить надо постепенно, по ступеньке, чтоб на каждой обвыкся, прежде чем на следующую.

Сталин слушал, кивал. Ему нравилось, что они возражают, не поддакивают, а думают, каждый со своей колокольни: Молотов с аппаратной, Жуков с армейской, а выходит про одно.

— Всё верно говорите, — сказал он. — Оба. Молод, зелен, рано ему наверх. Поставь сейчас — сломается или сломают. Я это понимаю не хуже вашего. — Он поставил стакан. — А потому и не собираюсь его сейчас ставить. Никуда. Речь не о том.

— А о чём? — спросил Жуков.

— О том, чтоб растить. Загодя. Вдолгую. — Сталин заговорил медленнее, весомее, как говорил, когда доходил до сути. — Вот вы, Георгий Константинович, про армию верно сказали: полк, дивизия, потом армия, по ступеньке. Так и тут. Не хватать мальчишку за шиворот и не совать на верхотуру, где у него голова закружится. А дать дело по силам, чуть выше нынешнего. Справится — дать ещё выше. И так, ступенька за ступенькой, год за годом, пока молод, пока гнётся, пока учится. Не спеша. Чтоб к тому времени, когда понадобится, — а он понадобится, я это чувствую, — он был уже