Передел мира - Роман Смирнов

— Поживёшь с моё на свете — и не такому научишься, — усмехнулся Сталин. — Не всё топором рубится, Вячеслав. Иное — только так, исподволь.

Жуков хмыкнул, покачал головой, не то осуждая, не то восхищаясь.

— Ну и голова у тебя, Иосиф, — сказал он с грубоватой солдатской прямотой. — Я бы так не сумел. Я бы в лоб пошёл.

— Оттого тебе и армия, а не это, — усмехнулся Сталин. — В лоб тоже надо уметь, за то тебя и держу. Но не всё в лоб берётся. Иное — только вот так, в обход, вдолгую. — Он оглядел обоих. — Ну так что, товарищи? Растим мальчишку? Про запас, не торопясь, погодя?

Молотов помолчал, потом кивнул, коротко и окончательно, как ставил печать.

— Растим, — сказал он. — Дело верное. Только приглядывать за ним надо и нам, не одному Лаврентию. Чтоб Лаврентий, не ровён час, раньше времени не спохватился да не свернул мальчишке шею.

— За тем и вам говорю, — сказал Сталин. — Чтоб знали. Чтоб, если что, прикрыли. Втроём и приглядим. С трёх сторон оно надёжнее.

— Приглядим, — сказал Жуков.

На том и порешили. Допили чай, и стало уже совсем поздно, за полночь, пора было расходиться. Поднялись. Жуков потянулся, разминая затёкшую спину, — засиделся, отвык за войну от долгих сидений, — и стал прощаться, пожал руку, пошёл к двери, грузный, прямой, всё ещё по-военному чёткий даже в штатском.

Молотов поднялся тоже, застегнул пиджак, потянулся было следом.

— А вас, товарищ Молотов, — сказал Сталин негромко, не двигаясь с места, — я попрошу остаться.

Молотов остановился. Жуков в дверях чуть замедлил шаг, оглянулся коротко, без выражения, и вышел, притворив за собой дверь. Они остались вдвоём.

Глава 35

Единый круг

Молотов вернулся к столу, сел, куда сидел, и приготовился слушать. Он не спросил, зачем оставлен: он вообще редко спрашивал, знал, что хозяин скажет сам, когда сочтёт нужным, а торопить хозяина было и бесполезно, и неумно. Сел и стал ждать, ровный, непроницаемый, как всегда.

Сталин между тем поднялся, прошёлся по кабинету, разминая ноги, затёкшие от долгого сидения, налил себе и Молотову ещё чаю — сам, не зовя никого, — и, вернувшись, сел не сразу, постоял ещё у стола, глядя на карту, что висела на стене. Карта была новая, послевоенная, и на ней много было закрашено по-новому, не так, как до войны.

— Жукову это знать пока незачем, — сказал он наконец, кивнув на дверь, за которой скрылся маршал. — Он солдат. Ему дай врага да фронт — он тебе всё сделает. А это дело не солдатское. Это твоё, Вячеслав. По твоей части.

— Слушаю, — сказал Молотов.

Сталин сел, отхлебнул чаю, помолчал, собираясь с мыслью.

— Вот смотри, — начал он. — Кончилась война. Мы победили, взяли много. Германия под нами вся, целиком. Польша с нами. Чехи, венгры тоже в нашем кругу. Половина Европы, считай, легла под руку. Хорошо. А дальше что? Вот я спрашиваю: дальше что? Взять-то взяли. А как удержать?

— Удержать труднее, чем взять, — согласился Молотов. — Это давно известно.

— Труднее. И вот я думаю: как держали до сих пор всякие завоеватели то, что нахватали? Силой. Штыком. Посадил гарнизон, поставил наместника, и держи, пока штык остёр. А чуть ослаб, и всё рассыпалось, разбежалось, как только силу почуяли слабину. Так держались все империи, и все в свой срок развалились, потому что на одном штыке долго не простоишь. Штык, он ведь ржавеет.

— Ржавеет, — кивнул Молотов, ещё не понимая, к чему клонит хозяин, но чувствуя, что к чему-то важному.

— А я не хочу на штыке, — сказал Сталин. — Штык оставим, куда без него, но не на нём одном. Я хочу связать их с нами так, чтоб им самим было выгодно с нами быть. Чтоб не мы их держали, а они сами держались, потому что врозь им хуже, а вместе лучше. Чтоб отойти от нас им было не с руки, и не оттого, что штык в спину, а оттого, что без нас они пропадут, обеднеют, останутся одни против всего света. Вот это прочно. Штык ржавеет, а выгода не ржавеет.

Молотов слушал внимательно, чуть подавшись вперёд. Он начинал видеть, куда идёт мысль хозяина, и мысль эта ему нравилась своей основательностью.

— Как же их связать? — спросил он.

— А двумя вожжами разом, — сказал Сталин, и поднял два пальца. — Первая вожжа — это хозяйство, экономика. Связать их с нами торговлей, поставками, общим делом так, чтоб мы им были нужны до зарезу, а они нам — полезны, чтоб заводы их работали на наш рынок, а без нашего сырья вставали, чтоб всё переплелось и не разорвать, да только узел этот держали бы мы. Чтоб чех знал: без нашего угля и хлеба ему худо. А мы знали: без чешских станков нам труднее. Повязать хозяйством, чтоб врозь всем стало невыгодно.

— Разумно, — сказал Молотов. — Экономически привязать надёжнее, чем гарнизон держать.

— То-то. И тут, Вячеслав, есть ещё один прок, о котором сразу и не подумаешь. — Сталин отставил стакан. — Мы им дадим то, чего им поодиночке не поднять. Большой рынок. Один чех, один венгр — это что такое? Мала страна, мал рынок, крутись как хочешь. А в нашем кругу у него разом полмира покупателей, рынок огромный. Ему это прибыльно, страсть как прибыльно: вырваться из своей тесноты на большой простор. И заводы можно строить такие, каких в одной маленькой стране не окупишь, зато на весь круг окупишь. Один делает станки на всех, другой ткани, третий уголь. Разделили труд, и каждому лучше, чем в одиночку тянуть всё сразу. Вот это их к нам и привяжет крепче любого штыка: не страх, а прибыль, не принуждение, а расчёт. От прибыли своей волей не уходят никогда.

— Верно, — согласился Молотов, подумав. — От прибыли не уходят. Только тут, Иосиф, обратная сторона есть. Раз мы им даём рынок и выгоду, значит, и платить придётся. Не даром же они к нам пойдут. Кому кредит, кому цену получше, кому завод построй.